Она смотрела на меня так, будто я на её глазах разобрал и собрал обратно кубик Рубика ногами.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно серьёзно. Перловку до сих пор нахожу.

— Кротов. Тебя избили. Дважды. А ты мне жалуешься на крупу и штрафы.

— Ну а на что мне жаловаться? На жизнь? Жизнь как раз наладилась, мне кэшбэк упал.

Лера медленно выдохнула. Кажется, в этот момент в её голове рушилась какая-то стройная теория о человеческой психике. Пока она переваривала, её рука как бы невзначай легла мне на грудь. В ладони блеснул обсидиановый кулон, прижатый к моей куртке.

Я вежливо подождал.

— Ну что, — спросил я, — иней пошёл? Или я чистый?

Она отдёрнула руку. На бледных скулах проступило что-то похожее на румянец, что для Леры Соколовой было эквивалентом истерики.

— Я проверяла, не подцепил ли ты проклятье.

— Я понял. Просто в следующий раз предупреждай, а то люди вокруг подумают, что ты со мной флиртуешь. Пойдут слухи. Вика получит инфаркт от счастья, ей же будет что обсуждать до конца семестра.

— Кулон не замёрз, — сухо сказала она, игнорируя выпад. — Значит, чистый. Что странно, учитывая твой внешний вид.

— Внешний вид у меня рабочий. Боевые ранения, между прочим, окупились. Сто тысяч кэшбэка за оборону точки.

— Сто тысяч?

— Ага. Правда, штраф триста, так что баланс пока отрицательный, но это временно, — про наличку я ей решил не рассказывать. Наличка любит тишину. — Я умею быть очень настойчивым, когда речь о моих деньгах.

Лера покачала головой.

— Ты завалил кого-то из тварей. Я же вижу. И тебя волнует бухгалтерия.

— Меня всегда волнует бухгалтерия. Твари приходят и уходят, а недостача остаётся в отчёте навсегда.

Подошёл трамвай, дребезжащий и полупустой. Мы забрались внутрь, я сел с осторожностью человека, перевозящего в себе хрупкий груз. Лера устроилась рядом и повернулась ко мне всем корпусом.

— Так. Теперь подробно. С самого начала. И без перловки.

И я рассказал. Про Аллочку с её ассортиментом зубов и Снежка с рюкзаком. Про то, как клиент в зелёном дождевике выпил яд, растворяющий советские монеты, крякнул и попросил ночной приют.

На словах «а потом он вылез из её живота с игрушечной катаной» Лера перестала крутить кольцо на пальце. И нахмурилась.

— Стоп. Зелёный дождевик. Тёмные очки. Голос с эхом?

— Он самый. Рейвер. Хотя лично мне он представился Сергеем. Сказал, для друзей Сергунька, но до этого статуса надо дожить.

Лера побледнела. Не фигурально: с её лица ушли последние краски, и на фоне чёрной водолазки она стала похожа на гравюру.

— Рейвер, говоришь… — она сглотнула. — Кротов. Ты вообще понимаешь, с кем ты квас распивал?

— Судя по твоему лицу, не с кем-то из деканата.

— Про твою Многозубую я, кстати, ничего не знаю, — она нахмурилась. — Скорее всего, пришлая. Из другого конца Москвы, а то и вовсе не московская. Явилась, похоже, чисто поквитаться с ним. И это многое объясняет, потому что желающих поквитаться с Рейвером… хватает.

— А поподробнее?

Трамвай качнуло на стыке. За окном поплыли гаражи, ржавая насыпь и серые башни «Северных Ткачей».

— Он одиночка, — тихо сказала Лера. — Отмороженный. Ему нет места ни среди аномалий, ни среди людей, и, похоже, его это устраивает. Говорят, он ненавидит Изнанку. Не боится её, не изучает, а именно ненавидит, как личного врага.

— Заметно. Он про геноцид аномалий говорил с таким лицом, с каким люди обычно про отпуск в Турции говорят.

— Никто не знает, сколько ему лет. Ходит в этом клоунском дождевике, а по слухам помнит Москву ещё без метро.

Я хмыкнул.

— Ну, либо ему сильно за сто, либо он просто гениально врёт. Слушай, а он точно человек? Люди так-то не слишком часто переваливают за сотку лет… Твой кулон бы на него среагировал?

— Вот это и интересно, — Лера машинально коснулась обсидиана. — Ходят слухи, что человеком он давно быть перестал. Но и аномалией не стал. Что он переродился во что-то… жуткое и непонятное, без названия, от чего даже Аномалии шарахаются.

— «Мужик с АлиЭкспресса», — предложил я. — Название готово. У него динамик на горле за четыреста двадцать рублей, Лера. Он им косит под нечисть, чтобы мелкие твари принимали его за босса. Я лично видел провод.

— Провод можно и специально показать. Для отвода глаз.

— А печень? Он яды пьёт как морс, и рожа у него серая, как цемент. Говорит, годами тренировался на жидкостях из Нижнего ящика. Митридатизм, во.

— Вот именно, Кротов. Обычный человек от такой тренировки умирает на первом же занятии. А он жив. Делай выводы.

Выводы делаться отказывались. Я решил зайти с другой стороны:

— Ладно, а катана? Пластиковая, за триста рублей, с наклейкой дракона. Он ей упыриху изнутри вскрыл, как консервную банку.

— А вот это как раз известная практика, — оживилась Лера. Глаза заблестели, как всегда, когда речь заходила о механике Изнанки. — Вшить опасное Правило в безобидную вещь. Изнанка часто портит настоящий металл, ржавит и искажает его. А дешёвый пластик для неё пустышка, чистый лист. В эту пустоту можно вшить что угодно. Менты видят игрушку, металлодетекторы молчат, а тварь получает разрез по всей многомерности.

— То есть он гений.

— Он гений-психопат, Кротов. Это разные весовые категории. Многие хотели бы его убить. Просто не всем он по зубам, даже когда зубов у них три ряда.

Трамвай тормознул у остановки. Мы вышли, и я, покопавшись в кармане, достал главный трофей.

Чёрная карточка. Матовая, тяжелее, чем положено куску пластика. С адресом и телефоном.

— Он вот это оставил. Приглашение в клуб «Полночь». Сказал, тебя тоже касается. И что у него есть инфа про твоего Профессора.

Лера замерла. На секунду задержала дыхание, я это чётко услышал, потому что стояли близко.

— Дай посмотреть. Отдам, не бойся.

Она взяла карточку двумя пальцами, как сапёр берёт незнакомый предмет, повертела, глянула на просвет.

— Люди за такие карточки квартиры отдают, Кротов, — произнесла она очень ровным голосом. — В прямом смысле. С мебелью и пропиской.

— За кусок пластика?

— За пропуск в то редкое место в Москве, где действует полный нейтралитет. Я слышала про «Полночь», слухи ходят разные, но в одном сходятся: там безопасно. Там за одним столом может сидеть студент с философского и хтонь, которая в своё время съела кого-то из Рюриковичей. И оба спокойно пьют свой чай, потому что правила клуба выше любых счётов.

— Звучит как место с конским ценником на входе.

— Туда не купить вход, Кротов. Туда приглашают. И отказаться от приглашения… — она вернула мне карточку, — считается очень плохим тоном. С последствиями.

— То есть мы идём.

— То есть мы идём, — она поправила прядь. — Но сначала подготовимся. Поэтому мы, собственно, и здесь.

Барахолка Чернопрудова разворачивалась вдоль забора промзоны, как гигантская гусеница из брезента и человеческой ностальгии.

Ряды раскладушек и клеёнок на асфальте. Бабушки с хрусталём и подстаканниками. Мужики с ящиками ржавых инструментов, разложенных с такой любовью, будто это ювелирная витрина. Кассеты, значки, утюги, чей возраст превышал возраст обеих наших семей вместе взятых.

Пахло пылью, старой резиной и жареными беляшами из фургончика на углу.

— Обожаю такие места, — признался я, оглядывая ряды. — Тут в каждом ящике потенциальная маржа. Смотри, вон те часы «Ракета» мужик за пятьсот отдаёт, а они на Авито от трёх тысяч уходят.

— Ты неисправим.

— Я домовитый. Это разные вещи.

Лера шла между рядами неспешно, но я заметил, что её взгляд работает по своей системе. Она смотрела не столько на товар, сколько на тени под столами, на верхние углы навесов.

На некоторых продавцов, которые сидели слишком неподвижно.

У одного лотка она притормозила. Дед в телогрейке торговал самоварами. Обычный дед, обычные самовары. Но кулон на её шее покрылся инеем.

Лера дёрнула меня за рукав, и мы прошли мимо, не сбавляя шага.