— Жестокое решение, — тихо сказал я Валуеву.

— Это война, пионер. Здесь не до сантиментов. Полковник прав. Нельзя посылать людей на убой. Нужно действовать тоньше. Ну, ты идешь домой?

— Прогуляюсь, чтобы дух перевести, — ответил я.

Петя хлопнул меня по плечу и ушел. Я вышел на огород, глядя как на небе появляются первые звезды.

И тут над головой с ревом пронеслось нечто темное и огромное. Я непроизвольно пригнулся и тут же услышал из черной тени у калитки короткий добродушный смешок.

— Неужели наш герой испугался? — из тени возник знакомый силуэт в комиссарской форме.

— Аркадий Петрович? — выдохнул я. — А что это было?

— Самолет! — ответил Гайдар и снова тихо рассмеялся. — Ты не узнал? Это «ТБ–3». С наступлением темноты начинает работать аэродром «Степной». Прошлой ночью почти тридцать бортов приняли. Нам привезли топливо, боеприпасы, продукты. Летчики добрались без потерь — в воздухе было спокойно. Видимо, хорошо наши бомбардировщики накануне фрицам врезали — самолетов противника почти не видно.

— А как «туберкулёз» умудрился так тихо подкрасться? — удивился я. — Я его услышал, только когда он прямо надо мной пролетел!

— Так они теперь снижаются километрах в пяти отсюда и к Вороновке идут на бреющем. Там Кудрявцев организовал ложный аэродром, где зажигает много больших костров. «ТБ-3» хорошо видят этот ориентир и от него отворачивают к нам. А здесь полосу фарами грузовиков подсвечивают. Говорят, что так безопасней. Как сам? Слышал, что разведка прошла удачно. Но были сложности. Расскажешь?

— Конечно, Аркадий Петрович! Наши сегодняшние мытарства достойны того, чтобы запечатлеть их для потомков.

И я рассказал ему всё. Про неприступную «крепость», про овраг, полный расстрелянных красноармейцев, про хладнокровную казнь на моих глазах. Говорил тихо, сжав кулаки, и снова чувствовал во рту противный, сладковатый привкус ненависти и бессилия.

Гайдар слушал, не перебивая, только его лицо становилось все суровее и суровее.

— Да, — сказал он, когда я иссяк. — Это обязательно надо записать. Чтобы все узнали. И чтобы навсегда запомнили.

— Надеюсь, Аркадий Петрович, что вы напишите очерк и опубликуете его в «Комсомольской правде», — сказал я. — Пусть наши граждане узнают, что творят эти нелюди. Пусть каждый красноармеец, каждый рабочий в тылу знает, с кем мы воюем.

Он посмотрел на меня своими добрыми глазами детского писателя.

— Напишу, Игорь. Обязательно напишу. Это мой долг.

Он кивнул мне и медленно пошел вдоль улицы, глубоко задумавшись. Я же, почувствовав усталость, поплелся к своей избе.

В горнице пахло едой. Альбиков принес из полевой кухни котелки с дымящимся супом — густой, наваристой болтушкой из горохового концентрата с кусками тушенки. Мы молча ели, сидя на лавках вокруг стола, запивая горячее варево остывшим чаем. Еда была простой, но после сухомятки и нервотрепки она показалась мне пиром богов.

Потом я взял полотенце, драное стеганое одеяло, прихватил из хозяйских запасов кусочек мыла и вышел во двор, к колодцу. Пользуясь темнотой, разделся догола и постирал трусы с майкой. Затем тщательно и неторопливо намылился и окатил себя ледяной водой. Вода обжигала кожу, но холод был живительным, возвращающим к жизни.

Завернувшись в одеяло, я вернулся в избу, и почти без сил рухнул на широкую лавку у окна. Снаружи слышались приглушенные голоса, позвякивали инструменты — Алькорта и Альбиков проводили техосблуживание «вверенной матчасти». Я закрыл глаза и почти мгновенно провалился в тяжелый, беспросветный сон.

Меня разбудил чей–то осторожный толчок в плечо.

— Игорь! Эй, mozo, просыпайся!

Я открыл глаза. В горнице горела керосиновая лампа, отбрасывая на стены причудливые тени. Надо мной склонился Алькорта.

— Вставай. Тут к тебе визитер. Я не хотел будить, спал ты мало, но verdadero macho визит дамы не пропускает.

Я сел на лавке, с трудом соображая, где я и что происходит. В дверях, залитая мягким светом лампы, стояла Марина. Моя Марина. В своей скромной медицинской форме, с уставшим, но таким прекрасным лицом, с корзинкой в руках, из которой торчали горлышко бутылки и какой–то сверток.

— Игорь… — тихо сказала она. — Я не вовремя?

— Нет, что ты… — я окончательно проснулся и встал, кутаясь в одеяло. — Ты всегда вовремя.

— Мы, пожалуй, пойдем… проверим посты, — сказал Валуев.

— Да, да, проверим, — подхватил Хуршед, закидывая на плечо ремень винтовки.

— Я с вами! — подмигнув мне, добавил Хосеб.

Через мгновение горница опустела. Мы остались одни. Марина медленно поставила корзинку на стол и вдруг стремительно бросилась ко мне и обняла. Девушка прижалась ко мне всем телом, запрокинула голову, и ее губы нашли мои. Поцелуй был долгим, жадным, соленым от слез и сладким от долгожданной встречи.

— Я так боялась за тебя, — прошептала она, отрываясь. — Говорили, что вы побывали в аду.

— Побывали, — коротко ответил я, снова целуя ее. — И даже несколько раз. Но вернулись.

Ее руки проскользнули под одеяло и начали гладить меня по голой спине. Потом одна из них опустилась ниже, легла на мою ягодицу, и я почувствовал, как тело мгновенно отозвалось на это прикосновение горячей волной. Я спал нагишом и Марина сразу увидела мое «приподнятое состояние». Судорожно всхлипнув, она начала торопливо расстегивать свою гимнастерку, запуталась в пуговицах, сморщилась от досады, но потом просто задрала юбку, под которой ничего не было, и сама потянула меня вниз.

Мы рухнули на лавку, и я вошел в нее почти без усилий, одним стремительным движением. Она уже была влажной и очень горячей, изнывающей от желания. Марина тихо ойкнула, и вцепилась пальцами в плечи, обвивая ногами мою спину. Ее тело вздрагивало и извивалось подо мной, она металась, стонала, кусала меня за губы, за шею, что–то шептала на ухо — бессвязные, страстные слова. Она словно пыталась заглушить боль войны этой животной, первобытной страстью, выжечь память о смерти огнем жизни.

Девушка кончила несколько раз подряд, впиваясь в меня ногтями. А потом затихла, мокрая от пота, растрепанная, прерывисто и часто дыша. Мы лежали, сплетясь, на узкой лавке. Бешеный гул в крови понемногу стихал, сменяясь сладкой, ленивой истомой. Отодвинуться не было сил, да и не хотелось. Я чувствовал мелкую дрожь ее тела, влажную кожу ее бедер, вдыхал запах ее волос. Давно мне не было так хорошо.

— Стыдно признаться, но мне всё это очень понравилось, — Марина провела пальцем по моей щеке, и я вздрогнул. — С ума сойти, как это сладко и одновременно страшно. Теперь я знаю, что испытывают женщины от близости с любимым мужчиной.

— Ты, похоже, вошла во вкус, — пошутил я.

Она тихо рассмеялась, и это был самый лучший звук за весь этот бесконечный, проклятый день. Смех, который стирал треск пулеметов и хриплые крики умирающих. Он был здесь и сейчас, и он был настоящим.

Наконец, не без сожаления, я приподнялся и нащупал на полу свое одеяло. Воздух в горнице показался ледяным после тепла наших тел. Я встал и бережно накрыл девушку.

— Лежи, не двигайся, отдыхай.

— А ты куда? — в ее голосе послышалась мгновенная тревога, и это приятно кольнуло меня в сердце. Она уже боялась меня потерять.

— Я… никуда. Просто оденусь, а то холодно.

Я натянул бриджи и накинул на плечи немецкий мундир — единственные сухие вещи в моем «походном гардеробе».

— Ой, мне тоже надо встать! — вскинулась Марина. — Там же твои товарищи…

— Товарищи подождут! Они еще… не все посты проверили, — усмехнулся я.

— А я тебе гостинцев принесла! — Марина, закутанная в одеяло, подошла к столу и начала вынимать из корзинки припасенное угощение.

На свет появилась бутылка темного стекла, небольшой каравай черного хлеба, круто посоленное сало и два яблока, сморщенных, явно спасенных из какого-то чужого сада. Я взял бутылку и посмотрел на этикетку.

— Ого, «Мускат белый Красного камня». Крымское вино! Откуда такое богатство? — удивился я.