Я выполз наружу и рухнул на спину, жадно, судорожно вдыхая воздух. Он был невероятно чистым, прохладным и свежим, пах утренней сыростью, полынью и дымом. После спертой атмосферы подземелья каждый глоток был настоящим блаженством. Я смотрел в бледное, постепенно светлеющее небо, на котором еще виднелись последние звезды, и не мог насмотреться. Это было счастье — вот так просто лежать и дышать.

— Ну, братцы… вроде бы спаслись, — рядом тяжело опустился Валуев. Его лицо было серым от пыли, а в глазах, вместо радости от спасения, плескалась тоска.

Игнат Михайлович стоял на коленях, тоже глядя в небо. Его губы беззвучно шевелились, кончики седых усов мотались вверх–вниз.

— Господи… — пробормотал он. — Я снова выжил… Но зачем? Неужели я важнее для тебя, чем те молодые парни, что остались внизу?

Вдруг с гребня овражка донесся знакомый металлический щелчок — звук взведения затвора винтовки.

Мы дружно оглянулись. Наверху стояли три красноармейца. Двое с винтовками «СВТ–40», третий — с пулеметом «ДП–27». Их лица были напряжены, пальцы лежали на спусковых крючках. Они видели на нас немецкую форму и не собирались церемониться. Валуев медленно, очень медленно начал поднимать руки, давая нам пример делать то же самое. Ситуация висела на волоске.

— Свои, мы свои! — громко и четко произнес Валуев. — Мы разведчики!

— Чего ты там буровишь, фриц⁈ — удивленно спросил пулеметчик.

— Жить хочет! — пояснил его товарищ, носящий на петлицах одинокий треугольничек. — Но у нас приказа брать в плен не было! Целься!

Красноармейцы вскинули оружие. Еще секунда и нас тупо пристрелят на месте. И тут вперед шагнул Пасько. Он выпрямился во весь свой невеликий рост, и его голос, обретший стальные, командирские нотки, прокатился по овражку:

— Бойцы, не стрелять! Я — старшина Пасько! Это разведгруппа сержанта Валуева! Вы нас вчера провожали до разъезда №47!

Его тон, осанка, беспрекословная уверенность в себе подействовали на красноармейцев магически. Винтовки дрогнули, опустились. Молодой пулеметчик растерянно сглотнул.

— Старшина? Это вы, Игнат Михалыч? А эти в форме…

— Так это же те разведчики, которых мы вчера весь день опекали! — вдруг радостно сказал младший сержант, опуская винтовку. — Ну, точно они! Вон тот молодой — сын полковника Глеймана, а здоровяк — их командир!

— Вы это… товарищи… простите нас… сразу не признали! — запинаясь, извинился пулеметчик. — Вы же в белой пыли с головы до ног!

— Где бригкомиссар Попель? — спросил Валуев, опуская руки. — Он далеко?

— Товарищ бригадный комиссар на холме у большой воронки, — ответил младший сержант. — Приказал прочесывать местность, добивать фрицев.

— Ведите нас к нему! — приказал Валуев.

Бойцы отвели нас к знакомому кургану, уже не раз служившему нам наблюдательным пунктом. Рядом в лощине стояли танки и грузовики рейдового отряда, но пехотинцев я не увидел. Вероятно, они сейчас искали чудом уцелевших врагов.

С вершины кургана открывалось зрелище, от которого захватывало дух. Только сейчас мы смогли оценить результаты нашей диверсии. Там, где вчера высился холм, окруженный зенитками и ДЗОТами, теперь зияла гигантская, дымящаяся чаша. Котловина была чудовищных размеров, метров двести в диаметре, а может, и больше. Ее склоны, осыпающиеся и черные, уходили вниз на добрых десять–пятнадцать метров. На дне виднелись исковерканные остатки орудий, обломки бетона и дерева. От былой «крепости» не осталось и следа. Воздух над воронкой до сих пор дрожал от жара, будто внизу находился действующий вулкан.

На вершине кургана в полный рост, не скрываясь (ибо уже не от кого) стоял бригадный комиссар Попель в сером комбинезоне. Услышав наши шаги, он обернулся, вытаскивая изо рта папиросу.

— Твою мать… Живые? — удивленно пророкотал Попель. — Черт вас подери, мы же думали, что там, под землей, вас всех навечно и похоронило!

— Алькорта остался там, товарищ бригадный комиссар, — сказал я. — Навсегда.

Попель затянулся так, что аж щеки втянулись, и медленно выдохнул дым. Его лицо помрачнело. Комиссар ничего не сказал, только резко кивнул. Среди фронтовиков не было места пафосным соболезнованиям. Смерть была будничной, а героическая — особенно горькой.

— Задание выполнили, — доложил Валуев, вытягиваясь. — Склад боеприпасов уничтожен полностью.

— Это я вижу, — Попель мотнул головой в сторону котловины. — Такого я еще никогда в своей жизни не видел, честное слово. Когда мы фрицев у разъезда добили, то передислоцировались сюда. И только я на холмик поднялся, как вдруг — ба–бах! Звук глухой, будто не взрыв, а гигантский пузырь лопнул. Сначала из въезда в штольню вырвался огромный огненный язык. Потом весь этот холм… подпрыгнул! И тут же резко просел вниз. Земля ходуном ходила, нас с ног сбивало, а мы ведь в километре от эпицентра стояли! Теперь тут вот это, сами видите. Ни одного целого немца в радиусе пятисот метров не осталось. Кого взрывной волной убило, кого обломками накрыло. Как рассвело, я приказал устроить прочесывание местности и добить уцелевших. Их, кстати, не так много было, не больше десятка.

Он помолчал, затягиваясь.

— Разъезд мы еще вчера очистили, до полуночи. Потерь мало, трое раненых.

В этот момент послышался рев мотора. Из–за дальних холмов, подпрыгивая на неровностях, вылетел наш «Ситроен». Припарковав машину возле командирского танка, с водительского места вылез Хуршед Альбиков и бегом поднялся к нам. Его смуглое, обычно невозмутимое лицо, было искажено тревогой.

— Петя! Игорь! — его взгляд лихорадочно бегал по нашим лицам. — Колодец в заброшенном поселке завалило! Я вас по всей округе искал. Думал… Как вы? Где Хосеб?

Валуев не сказал ни слова. Он просто подошел к Хуршеду и положил ему руку на плечо. Альбиков отшатнулся, будто его ударили.

— Нет… — выдохнул он. — Не может быть… Хосеб?.. Как?!!

Я вспомнил последние мгновения Алькорты — его смуглое, побелевшее от боли лицо, черные глаза, полные решимости, и тихий голос, отсчитывающий: «Uno… dos… tres…»

— Он был смертельно ранен, а его «адская машинка» повреждена, — голос Валуева был глухим и бесцветным, лишенным привычной энергии. — Он решил остаться, чтобы замкнуть контакты… руками. Дал нам время уйти.

Хуршед закрыл глаза. Его лицо на мгновение исказила гримаса боли, но он тут же взял себя в руки, снова став внешне невозмутимым. Но следующие слова дались ему с большим усилием:

— Он был отличным другом. И храбрым воином. Иншалла, он обрел свой джаннат.

Повисла тягостная тишина.

— Собирайтесь, ребята, поедем в Вороновку! — прервал молчание Попель. — Вам, похоже, хорошенько отдохнуть надо. А здесь всё закончено.

Комиссар повернулся и быстро спустился вниз, к своим бойцам, танкам и грузовикам, на ходу громко отдавая команды о возвращении на временную базу.

Мы тоже сели в «Ситроен». Я забрался на привычное место в кабине, прислонился к дверце и закрыл глаза. Усталость накатила такая, что даже думать было тяжело. Машина тронулась, подскакивая на выбоинах. Я почти провалился в забытье, как вдруг Хуршед, сидевший за рулем, резко затормозил.

— Смотрите! — крикнул он, указывая рукой в небо.

Я высунулся из окна. С востока приближались три немецких бомбардировщика «Хейнкель–111». Их характерные силуэты, с мотогондолами, торчащими чуть дальше остекленной кабины, были хорошо видны под утренним солнцем. Они летели на малой высоте, явно пытаясь уйти от погони на бреющем — их преследовали четыре наших «И–16». Юркие, маленькие «ишачки» догоняли «Хейнкели», и, не обращая внимания на огонь бортовых стрелков, хлестали по бомбардировщикам длинными очередями из авиапушек «ШВАК». На одном из «Хейнкелей» уже дымил двигатель, самолет начал отставать от своих камрадов.

Я вгляделся. На фюзеляже одного из истребителей был крупно выведен бортовой номер «100». «Сотка». Сердце мое екнуло. Я знал этот номер. Это был «И–16» старшего лейтенанта Александра Покрышкина. Будущего трижды Героя Советского Союза, одного из величайших асов в истории. Я видел его на аэродроме «Лесной» всего неделю назад.