Распахнув глаза, чуть отстраняюсь:

– Спасибо, так намного лучше.

– Домой?

– Да, идем.

По пути болтаем, как обычно. Саня снова рассказывает мне про кино, параллельно скидывая в наш чат названия того, что я должна посмотреть. Я окончательно отпускаю наш дурацкий сегодняшний конфликт. Хорошо, когда он рядом. Я без Саши свою жизнь просто не представляю.

Смотрю на то, как увлеченно он говорит, какая живая у него мимика. И очень красивые губы.

Некстати вспоминаю, как восторженно о них отзывалась Катюша. Катерина, чтоб ее, Белкина. Белокурое чудо, которое делает гадости так искренне, что даже злиться на нее не получается. Подловила меня в женской раздевалке после физры, сделала вид, что забыла там браслет. И в красках рассказала, как они с Чигой закрылись в ванной у Смольникова. Там уж я выслушала и про его губы, и про все остальное. И с чего он взял, что она будет держать язык за зубами? Катюше он давно нравится, и она ко мне, видимо, ревнует. В принципе, это понятно. Девчонок вокруг Сани много, а лучший друг только один, и это я.

– А? – переспрашиваю рассеянно.

– Они последнюю серию пересняли, – повторяет Саня терпеливо, – прямо в процессе, прикинь! Но там оба варианта в сеть утекли все равно.

– Он грустный? – уточняю.

– Ну есть немного.

– Не буду тогда смотреть, не хочется плакать.

– Ксю, ну ты чего! Это крутое кино! Иногда нужно поплакать, чтобы получить что-то более классное.

– Как в жизни? – спрашиваю, когда останавливаемся у моего подъезда.

Он кивает:

– Как в жизни.

И смотрит мне в глаза пристально, смотрит, смотрит. Я чувствую, как сыплюсь. Как будто жутко хочется разрыдаться и просить у Саши утешения, но причин для этого нет.

Отворачиваюсь, хмыкаю.

Говорю:

– Ладно, Чига, уговорил. Посмотрю. Тогда пока?

– Спишемся. Да ведь?

Я возвращаюсь глазами к лицу друга и вижу на нем странное исступление. Всматриваюсь, впитывая каждое движение нахмуренных бровей.

Произношу весело:

– Конечно. Напишу тебе, когда буду рыдать над сериалом.

Он наклоняется и прижимается губами к моей щеке. Я чуть подаюсь ему навстречу, задерживая дыхание. Фиксирую этот мягкий будничный контакт. Делаю шаг назад и говорю:

– Сань, ты мой лучший друг. Я бы без тебя не выжила.

Он берет меня за руку и коротко сжимает ладонь. Улыбается мне. Так знакомо и так спокойно. Говорит:

– Вместе навсегда, Булка.

– Вместе навсегда, – подтверждаю я.

Машу ему рукой и бегу в подъезд. Прикладываю ключ к домофону и захожу.

Поднимаюсь на последний этаж, открываю дверь и первым делом окидываю взглядом пол в прихожей. Ботинок маминого, с позволения сказать, парня – нет, значит он не у нас. Я облегченно перевожу дыхание.

– Привет, Ксюш! – кричит мама с кухни.

Я разуваюсь, прохожу к ней и останавливаюсь в дверях. Смотрю, как она споласкивает кружку, ставит ее в шкаф. Короткие шорты, домашний топ, высветленные волосы, собранные в косу. Тяну носом воздух и ясно слышу запах табака.

Спрашиваю:

– Ты курила?

– Нет! – отвечает слишком поспешно.

Меня это только злит. Она реально меня за идиотку держит? Мне же не десять лет. Я кривлю губы и смотрю на нее, не моргая.

Мама пожимает плечами и делает попытку перевести тему:

– Как в школе дела?

– Супер.

– Да, так я и поверила, – смеется, переключая канал на маленьком телевизоре.

– А че спрашиваешь тогда, раз на все свое мнение есть?

– Ксюш, не зарывайся, а? Нет сил с тобой бороться, токсикоз мучает.

– А до этого у тебя какое оправдание было?

– Ксюша!

Я разворачиваюсь и ухожу, на ходу бросая:

– У Антона завтра день рождения, хоть позвони поздравить ребенка.

– Без сопливых разберусь! – кричит она мне в спину, и слышу, как швыряет пульт на стол.

– И не кури! – ору перед тем, как захлопнуть дверь.

Я падаю на кровать и утыкаюсь лицом в подушку. Слава богу, эта комната пока еще моя. А то Лешка-звездочет, как зовет его Чига, уже предлагал поменяться спальнями. Боюсь, скоро мама согласится.

Телефон в кармане вибрирует, и я достаю его, щурясь на светлый экран.

Щурюсь от дыма, попавшего в глаза. Рукой разгоняю сизые клубы перед лицом. Глубоко затягиваюсь, вместе с дымом вдыхая холодный воздух. Задираю голову в темное небо, там не видно ни одной звезды, все затянуто такими же мутными, как сигаретный дым, облаками.

Забираюсь на спинку скамейки и, зажав сигарету губами, сую руки в карманы. Холодно, просто жесть.

Слышу, как за спиной открывается тяжелая железная дверь, и раздается возмущенный женский голос:

– Сашка, паразит, опять сидишь не по-человечески!

Я разворачиваюсь и, выпустив струю дыма вбок, широко улыбаюсь:

– Теть Оль, да тут я один сижу вечно, хоть раз видели, чтоб эта лавка кому-то другому понадобилась?

– Ты мне зубы не заговаривай, слазь давай.

Слушаюсь и выкидываю сигарету в урну, обтерев тлеющий край о каменные края. Шмыгаю носом и выжидающе смотрю на тучную женщину, которая хмурится, но все равно выглядит самым добрым человеком в мире.

Спрашиваю:

– Есть что для меня?

Она кивает через плечо:

– Зайди.

Взбегаю на небольшое крыльцо и юркаю за тетей Олей в темный предбанник с одной тусклой лампочкой. Старательно вытираю ноги о коврик, иду по коридору в подсобку, забитую коробками. Пухлой рукой она указывает на те, которые стоят отдельно.

Говорит:

– Эти можешь забрать.

Киваю, скидываю с плеча рюкзак, начинаю складывать туда пакеты молока.

– Завтра машина придет?

– Да, в семь тридцать.

– А кто привезет?

Кричу:

– Мам, я дома!

Разуваюсь, вешаю куртку в шкаф, и только тогда мама выходит из комнаты.

Кутается в плед и щурится на люстру в коридоре:

– Что-то я будильник проспала.

– Не опоздаешь?

– Да нет, прибраться просто хотела перед выходом, – она подходит и целует меня в щеку, резюмируя, – холодный. Это что, тетю Олю опять ограбил?

– Никого я не граблю, сама отдает.

– Оттащи на балкон, я потом разберу. Есть будешь?

– Давай.

– И руки помой!

Когда возвращаюсь на нашу маленькую кухню, на столе уже стоит тарелка супа. Мама зевает и достает из ящика ложку:

– Свекла уже на последнем издыхании была, пришлось борщ сварить.

– Да мне пофиг, что есть.

Она смеется, насыпая в кружку сразу три ложки растворимого кофе. Качает головой:

– Ну да, зато не пофиг, сколько.

– Растущий организм, – отвечаю с набитым ртом.

Мама наливает себе кипяток, ставит кружку на стол. Чуть помешкав, подходит ко мне и прижимает мою голову к своему животу. Я замираю, даже жевать перестаю. Она гладит меня, прочесывая длинные волосы пальцами.

Говорит тихо:

– Хотелось бы тебя вырастить так, чтобы ты был привередой.

Отпускает меня и садится напротив. Дует на кофе.

Я говорю:

– Я и так привереда. Ненавижу все эти креветки, устрицы…что там еще, тартар.

– Фу-у-у, – морщится мама, – то ли дело борщ и пюре детские.

– Яблочное обожаю!

Смеемся с ней вместе.

– У Ксюши когда день рождения?

– В декабре, в конце.

– Добавить тебе на подарок?

Смотрю в ее уставшее лицо. Мама молодая, очень рано меня родила, если бы она не работала в ночные смены, то выглядела бы вообще как девчонка.

Говорю:

– Не надо, мам.

Она легко качает головой, поджав губы, но молчит. Я доедаю, ставлю тарелку в раковину. Вытерев губы ладонью, целую ее в лоб.

– Варвар! – кричит она со смехом. – Полотенце же есть!

– Полотенце для лохов.

Иду к себе, а мама говорит мне вслед:

– Я там носки тебе на диван положила чистые, разбери на пары, я ни черта в них не понимаю.