– Совершенно. Ты честно выиграл пари, и я имею при себе чек на проигранную сумму, которую и вручаю тебе с наилучшими пожеланиями.

– Благодарю, – отвечал Митчель и взял чек. – Я принимаю его, потому что тотчас же могу найти ему применение, как ты сейчас услышишь. Но сначала я расскажу историю другой кражи.

При этих словах все удивленно переглянулись, Торе же начал слегка волноваться. Он выпил глоток бургундского, и рука его как бы застыла на краю стакана.

– Вы, вероятно, помните, – продолжал Митчель, – что в день костюмированного вечера я лежал больной в Филадельфии. Льщу себя мыслью, что тут я выкинул самую искусную во всей этой истории штуку. Я знал, что за мной следил шпион, и принял меры, чтобы избежать его наблюдений; кроме того, я ожидал, что мистер Барнес сам приедет в Филадельфию, и позаботился с помощью доктора о том, чтобы иметь действительно больной вид. Но я не хочу забегать вперед. За кражей в поезде последовало убийство. По странной случайности, убитая женщина жила в том же доме, где жила моя невеста. Я знал, что в тот вечер, когда было совершено убийство, за мной следовал из театра до дому шпион; были и другие обстоятельства, бросавшие на меня подозрение, но я имел преимущество перед сыщиком. Я знал, что человек, укравший у женщины драгоценные камни, должен был прийти в ярость, не найдя в Нью-Гавене своей добычи. Судя о женщине по себе самому, он мог заподозрить, что она раньше уже вынула камни из саквояжа. Может быть, в надежде на это он отправился к ней, признался в краже саквояжа и пытался заставить ее признаться, что камни у нее. Когда это не удалось, он, может быть, в припадке гнева или чтобы заставить ее молчать, перерезал ей горло.

– В этом вы ошибаетесь, мистер Митчель, – прервал Барнес, – женщина была убита во время сна; никаких следов борьбы между убитой и убийцей не замечено.

– И в таком случае можно предположить, что негодяй пробрался в дом и убил ее, чтобы без помехи искать камни и в то же время отделаться от сообщницы, в которой больше не нуждался. Таковы, по крайней мере были мои соображения, и я был уверен, что знаю этого человека.

В этот момент Торе протянул руку к стакану, но прежде чем он его взял, Барнес схватил стакан и выпил вино до капли. Торе, бледный от ярости, повернулся к Барнесу, чтобы потребовать от него объяснения, но тут произошло нечто, ускользнувшее от внимания других. Барнес откинулся на спинку стула и показал своему соседу дуло револьвера, который он держал под столом. Все это заняло меньше секунды; вслед затем оба снова приняли вид внимательных слушателей.

– Я должен объяснить, – продолжал Митчель, – почему казалось, что убийца был мне известен. Во-первых, я видел лицо человека, спрятавшего в Нью-Гавене мой саквояж, но этого мимолетного впечатления было, пожалуй, недостаточно, чтобы узнать его. Но часто незначительные случаи возбуждают подозрение, приводящее к разрешению загадки. Еще до происшествия в поезде я однажды видел в клубе господина, игра которого в карты показалась мне подозрительной. Несколько дней после кражи я встретил этого господина в одном доме в присутствии мистера Барнеса. Я ломал себе голову, где видел это лицо; конечно, в клубе, – но я не мог отделаться от чувства, что встречал его еще где-то. Вскоре затем я услышал, как он в разговоре с мистером Барнесом упомянул о том, что он также был в поезде и первый был обыскан. Это убедило меня, что передо мной находится вор. Тогда я ничего еще не знал об убийстве. Не забудьте, что я сам был опутан сетью улик, так что, кроме нравственной ответственности, лично для меня было очень важно доказать виновность этого господина. Поэтому я набросал смелый план. Я постарался подружиться с этим господином. Однажды я пригласил его к себе и заявил ему, что подозреваю его в шулерстве. Сначала он возмутился этим, но я остался спокоен и, к его удивлению, предложил ему вести это дело сообща. Я сказал ему, что далеко не так богат, как говорят, и что приобрел свое состояние в Европе игрой. Тогда он сознался, что у него есть «система» – и с тех пор нас стали считать друзьями, хотя я уверен, что он никогда не доверял мне вполне. Добившись некоторого доверия со стороны этого человека, я подготовил событие, имевшее двоякую цель: сбить с толку сыщика и завлечь в западню подозреваемого мной человека. Я как-то показал мистеру Барнесу рубин, который собирался подарить моей невесте, причем я сказал ему, что если он придет к заключению, что я невиновен в краже на железной дороге, то пусть не забудет, что я имею еще почти месяц сроку для совершения преступления. Я придумал вечер в костюмах из «Тысячи и одной ночи» и устроил так, что он происходил в канун Нового года, то есть как раз в последний день срока, назначенного для пари. Я знал, что все это наведет сыщика на подозрение, что я собираюсь обокрасть мою невесту, причем я не могу понести за это наказание, раз буду действовать по уговору с ней. Но мистер Барнес ложно судил обо мне, так как ни за какие сокровища мира я не согласился бы впутать в дело имя моей невесты: она ничего не знала. Но так как ей тогда еще не были известны подробности кражи в поезде и она не подозревала, что условленное преступление было уже совершено, то, понятно, я мог надеяться, что она не окажет сопротивления вору, которого, может быть, примет за меня. Затем я поехал в Филадельфию, притворился больным, ускользнул от шпиона и явился на вечер. Я ожидал, что на нем будет присутствовать мистер Барнес, и устроил так, что ему пришлось надеть костюм разбойника. Подозреваемого мной человека я попросил надеть мой костюм Али-Бабы, но он был настолько хитер, что предложил его своему знакомому, а сам оделся разбойником. Это заставило меня заговаривать со всеми, на ком был костюм разбойника, и мне удалось узнать по голосу не только того человека, но и мистера Барнеса. В последней картине мистер Барнес пытался встать возле Али-Бабы и очутился сзади подозреваемого мной. Боясь, чтобы он не помешал моему плану, я протиснулся за ним. Моя цель была ввести подозреваемого мной человека в искушение украсть рубин, так как если бы он это сделал, то подтвердилось бы мое первое подозрение относительно него. Может быть, это был слишком смелый план, но он удался. Я увидел, как этот человек, делая «салям», вытащил рубин из волос Шехерезады. Мистер Барнес, также видевший это, попытался схватить вора, но я помешал ему, схватив и толкнув его в толпу гостей; затем, воспользовавшись наступившим смятением, я незаметно вышел из дому.

Митчель замолчал, гости сидели, затаив дыхание, так как каждый из них чувствовал, что здесь готова разыграться драма.

– Не назовете ли вы нам имя негодяя? – спросил наконец Торе.

– Нет, – быстро отвечал Митчель, – я не могу назвать имени, так как не имею явных улик против него.

– Вы же сказали, что видели, как он украл рубин? – возразил Торе.

– Совершенно верно, но так как на меня самого падает подозрение в этой краже, то одного моего свидетельства недостаточно. Слушайте же, как я поступил дальше. Весьма важно было помешать продаже рубина; это было нетрудно сделать, так как он был известен всем специалистам. Я уведомил всех торговцев и дал понять вору, что я это сделал. Затем я желал оттянуть разоблачение до сегодняшнего вечера – срока моего пари. Вскоре я заметил, что подозреваемый мной человек мечтает о браке с одной богатой американкой, так как он очень ловко выведывал у меня о размере состояния моей молоденькой свояченицы; я ответил ему так, что был уверен, что он употребит все усилия, чтобы добиться ее согласия. И тут я сделал нечто, чего, может быть, и не следовало делать, но я чувствовал, что от меня зависело как следует направить ход дела. Я заключил с Дорой пари, что она не станет невестой до сегодняшнего дня, прибавив, что, выиграв пари, она окажет мне услугу.

Дора заключила это пари как раз в то время, когда Рандольф вследствие своих подозрений против Митче-ля, несколько удалился от нее, за что она сердилась на него и почти уже не считала своим поклонником. Поэтому она была очень встревожена, когда, сверх ожидания, он сделал ей предложение, но это не отменило ее решения выиграть пари. – Хотя Митчель все еще не назвал имени, многие из гостей начали понимать, на кого он намекает.