— «СТОП! — мысленно остановил я себя. — Добрался до сладкого и стал думать той головой, что между ног? То, что произошло, неправильно. Будь на ее месте другая девушка, а не та, с которой я прожил бок о бок почти всю жизнь, меня бы меньше снедали сомнения. Но Олена, она другая! Так нельзя!»

В этот момент Олена перебралась ко мне за спину, положила руки на плечи и начала их разминать. Пальцы у дочери кузнеца были сильные, и давила она ровно с той силой, с какой нужно. Это было чертовски приятно. Настолько, что все мысленные «стоп» я отложил куда подальше.

Минут через пятнадцать я согнал её с полка, взял веник и попарил как следует. После чего отправил её мыться, а сам остался и попарился в одиночку, выгоняя из головы остатки этого вечера вместе с потом. Помогло слабо.

Когда я вышел, Олены и след простыл. Только мокрые следы маленьких ступней на досках предбанника.

В доме меня встретила Нува. Стояла у лестницы со свечой, поклонилась, как положено, пожелала доброй ночи. И лишь лёгкая усмешка в уголках губ намекала мне, что эта чертовка знает всё.

Спал я спокойно. Как не спал ни разу за последний год.

А утром, спустившись в горницу, я застал Олену за обычными хлопотами. Встретившись со мной взглядом, она поклонилась и весь следующий день вела себя так, как будто вчера ничего не было. Это повторилось на второй день, третий… И я сам поймал себя на мысли, что хочу повторения.

Через два дня уезжал Глав.

Обоз собрали небольшой и нарочито небогатый, чтобы не привлекать разбойный люд. Меха средней руки, воск, три бочки мёда. Купец как купец, таких на новгородском тракте дюжина в день.

— Помнишь уговор? — спросил я, когда мы остались вдвоём.

— Помню, — Глав похлопал по суме, в которой находился самодельный тубус с моими рисунками. — Из рук не выпускать. Показывать только ему и только самому. Запахнет жареным — жечь, не жалея.

— И про немцев помнишь.

— И про немцев, — он усмехнулся единственным глазом. — Не геройствовать, уходить, слать весть. Дмитрий, я много лет по чужим дворам хожу. Как-нибудь дойду и до этой твоей Флоренции.

— Я всё это понимаю Глав, но этот Васса или же Гюнтер, очень опасен.

— Так может я его сам и…

— Нет, Глав, — перебил я друга. — Единственное, что ты можешь сделать, это нанять людей для его устранения. И то только при условии, что, когда они пойдут на дело, ты уже будешь далеко от того места. Понял?

— Да, Дмитрий, понял. Хотя мне и неприятно, что ты думаешь, что я не справился бы с ним.

Я покачал головой.

— У меня не так много друзей, а ещё меньше тех, кому я могу доверить свою жизнь. И я не хочу рисковать тобой.

— Ладно, Дмитрий, я тебя услышал.

Перед отъездом он привёл ко мне человека. Я его узнал, хотя виделись мы считаные разы. Звали его Некрас. К слову, он был из тех, кто в страшную ночь оборонял моё подворье. Тогда выжили четверо, и он был среди них. Невысокий, неприметное лицо, на которое не обратишь внимание в толпе. Для работы Глава внешность бесценная.

— Вот, — сказал Глав, — полгода его натаскиваю. Таверны знает, людей в них и грамоте уже учится. Пока меня нет, вся сеть на нём. Донесения тебе будет носить сам, раз в неделю, а срочные сразу.

— Справишься? — спросил я Некраса.

— Справлюсь, боярин, — спокойно ответил тот.

Я кивнул, и сказал Некрасу отправляться к Богдану. Чтобы они согласовали порядок действий.

Потом было прощание. Мин вышла к воротам с детьми. Аким, пятилетний крепыш с материнскими узкими глазками, и трёхлетняя Аглая, которая сидела у матери на руках и тянулась к отцовской бороде. Мин не плакала. Женщины её земли, как я успел понять за эти годы, вообще не плачут при чужих.

Смешно вспомнить, как Глав радовался, что женился на Мин. И главным её качеством назвал то, что она даже если ругается он всё равно ничего не понимает.

Но прошло много времени, и Мин давно говорит по-русски. Потом выучила мужа грамоте и родила ему двоих детей. Да и в делах его разбирается неплохо. И я помнил, что организацию работы таверн помогала наладить именно она.

Пока я придавался воспоминаниям, Глав присел, обнял сына, ткнулся лбом в лоб дочери.

А потом он подошёл ко мне.

— Дмитрий… — начал он, и я уже знал, что он скажет.

— Не начинай, — перебил я. — Двор твой под моей рукой. Жалование твоё Мин будет получать день в день, до последней копейки. Аким с осени пойдёт в школу, я сам за этим прослежу. И если, не дай Бог, что… — я посмотрел ему в глаз. — Они мои. Как за своими следить буду. Ты меня знаешь.

Глав молча наклонил голову. Для этого человека, потерявшего когда-то первую семью, а под моими стенами глаз, такое обещание весило больше любого серебра.

Он запрыгнул в седло, махнул своим, и обоз тронулся. Я стоял у ворот, пока телеги не втянулись в улицу и не пропали за поворотом.

— Ну, Леонардо, — пробормотал я себе под нос, — попробуй только не согласиться.

На следующий день после отъезда Глава я засел за прялку.

Обещание, данное Олене в шутку, помнилось отчётливо и требовало исполнения. Двести овец шли морем и должны были прибыть до распутицы, а стричь овцу и не иметь чем прясть шерсть по-человечески, это как построить домну и забыть про руду.

Начал я, как всегда, с бумаги. Разложил на столе лист, придвинул линейку, обмакнул перо и принялся чертить. Сперва общий вид сбоку, потом каждый узел отдельно, с размерами в вершках. Перо цеплялось и брызгало, я ругался и перечерчивал. За две жизни я так и не научился любить чертёжную работу, но без неё никуда.

Веретено, которым бабы прядут испокон веку, по сути, гениальное в своей простоте, но медленное до слёз! Крути его пальцами, вытягивай нить, останавливайся, наматывай. Три работы вместо одной. Я же рисовал самопрялку. Большое колесо в рост столешницы. Под ним подножка-педаль, от педали шатун к кривому колену оси, чтобы нога качала колесо, а руки оставались свободными. От колеса шнур на малый блок, а на блоке главное: рогулька — вилка с загнутыми крючками, внутри которой сидит катушка. Рогулька крутит нить, катушка тянет её на себя, и скручивание с намоткой идут разом, само собой, только успевай подавать кудель обеими руками.

(От авторов: самопрялка с рогулькой появилась в Европе во второй половине XV века — древнейшее её изображение находят в немецких рукописях тех лет. А набросок рогульки с катушкой есть и в бумагах Леонардо да Винчи. Так что Дмитрий опережает время всего на пару десятилетий, но для Руси, где прядут веретеном, разница выходит огромная.)

С чертежом я управился за вечер. Дальше началось то, что я люблю больше всего на свете, хоть и не признаюсь в этом вслух, — работа руками.

Два дня я торчал в своей мастерской. Пилил, строгал, точил. Обод колеса гнул из распаренной берёзовой доски, спицы садил на клей и клинья. Стойку и лавку собрал из дуба, чтобы не гуляла. Пару раз в день бегал в кузницу, благо она у меня под боком, и сам вставал к горну. Позвал на помощь пару холопов, что помогали мне с горном и потом дули мехи. Была мысль наведаться в Строгановку, но тратить время на дорогу не захотел.

В тот момент подумал, что побыстрее бы переехать в новый дом. Там у меня была огромная территория, с отдельной мастерской, каменной кузницей, конюшней, баней и многими другими человеческими радостями.

В общем, отковал я ось с кривым коленом под шатун, потом сам шатун из железной полосы, потом крючки на рогульку из тонкого прутка и две втулки под ось, чтобы колесо ходило мягко и не разбивало дерево.

Было приятно вспомнить кузнечное ремесло. К слову, Олена заглядывала и несколько минут смотрела как я орудую молотком. Она выросла под эти стуки. И наверное, глядя на меня, вспоминала отца…

Разумеется, не обошлось и без нервов и ругани… но только на самого себя.

Колесо на первой сборке било восьмёркой, из-за чего пришлось перетягивать спицы. Далее шнур соскальзывал с обода, и мне пришлось помучиться чтобы разобраться в чём причина. Оказалось, нужно было прорезать по кругу канавки пошире. А рогульку я вообще переделывал дважды: первая вышла тяжёлой, в итоге нить рвалась.