Но всего через неделю после чертежа прялка стояла посреди горницы.

— И что это? — Олена обошла её кругом.

— Садись, — я поставил табурет. — Ногу на подножку и качай ровно, не части.

Кудель у нас в доме нашлась — шерсть с зимнего торга. Я показал, как заправить нить через крючки на катушку, как подавать волокно. Олена прялa с детства, веретеном, как все, и первые минуты у неё выходило вкривь. То нить перекручивалась в жгут, то провисала. А потом руки поймали лад с ногой, и нить побежала на катушку сама.

Олена подняла на меня глаза, и в них было выражение, которое я запомнил.

— Она… сама прядёт. Дмитрий, она сама прядёт! Я только шерсть подаю!

— Ну, положим, прядёшь всё-таки ты, — усмехнулся я. — Она помогает.

— Да я за час напряду, сколько веретеном за полдня! — Олена уже не слушала. Колесо гудело, катушка толстела на глазах.

Потом за прялку села Нува. Минут через десять она остановила колесо, погладила обод ладонью, как гладят коня, и посмотрела на меня со значением.

— Хорошая вещь, господин.

До самого вечера девушки игрались с прялкой. И я понял, что одной прялкой дело не кончится. Ну и хорошо. Чертёж есть, завтра отдам столярам, а железо для десятка прялок кузница отобьёт за день. Поставлю пять штук в доме, остальные пойдут в Курмыш. А если дело покажет себя, о прялке можно думать и шире. Мастерская прях при моей мануфактуре, из вдов и сирот, которых на Руси всегда полно.

Была во всём этом и ещё одна сторона, о которой я до поры молчал. Прялка, в отличие от пушки, секрета из себя не делает: разберёт любой толковый столяр, поглядев час. Через год-другой такие колёса загудят по всей Руси, и остановить это будет нельзя, да и незачем. Пряжа подешевеет, полотна станет больше, бабий труд облегчится вчетверо. Есть вещи, которые выгоднее раздать, чем прятать. Ими страна богатеет вся разом, а вместе со страной, как ни крути, богатею и я.

К слову, о шерсти. Тут вышла история, в которой я сам себя перехитрил, и признаваться в этом было немного стыдно.

Овец из Англии я выписывал, думая о парусах. Я почему-то твёрдо помнил, что северные мореходы сотни лет ходили под шерстяными парусами, и собирался обеспечить будущий флот Лёвы собственной парусиной, независимой от Ганзы.

А потом я поговорил с торговыми людьми. С ганзейцами, с новгородцами, с двумя шкиперами, зимовавшими в Москве.

Дороже всего на морском торгу ценится вовсе не шерсть, а пенька. Конопляное волокно, из которого вьют канаты и ткут парусину. И цена на неё год от года только росла, потому что флоты строила вся Европа, от Лиссабона до Любека, а хорошей пеньки на всех не хватало. Причина простая: пенька единственное из всех волокон спокойно терпит солёную воду. Лён в морской сырости гниёт, хоть засмоли его насквозь. Пеньковый канат в той же воде служит во много раз дольше, а от сырости только крепче садится. Потому весь такелаж на всех морях мира был пеньковый, и парусина высокого качества шла с коноплёй.

И главный конопляный край, между прочим, это русские земли.

Честно, я до сих пор не знал, откуда в моей памяти взялось, что шерстяные паруса лучше. Возможно, читал когда-то про викингов. Конечно, свои плюсы у шерсти имелись. Шерстяная ткань, пропитанная жиром, вовсе не гниёт в солёной воде. К тому же мокрая шерсть хорошо держит ветер. К слову, на севере, в холодных морях, где парус неделями не просыхает, это дорогого стоит.

Но минусы перевешивали. Шерстяной парус тяжелее и, намокнув, начинает тянуться, теряя обводы. На любой большой корабль такого полотна нужно очень много. Те же викинги на один парус работали годами всем двором. Пеньковая же парусина легче, держит форму, стоит дешевле, а служит при должном уходе не хуже. Оттого весь большой флот и ушёл на растительное волокно, а шерсть под парусами осталась разве что у упрямых норвежцев на рыбацких лодках.

Вывод из всего этого следовал ясный. Паруса и канаты будущему флоту дадут конопля и лён с пропиткой, и посевные клинья под коноплю надо расширять уже этой весной, благо пенька и на вывоз пойдёт влёт, ганзейцы возьмут всю и ещё попросят.

А овцы… Отказываться от овец я не собирался. Ещё чего. Двести голов котсуолдской породы с шерстью длиной в ладонь найдут себе применение и без моря. Доброе плотное сукно, которого Русь нынче почти не делала и втридорога брала у той же Ганзы. Кафтаны для дружины, единого кроя и цвета, чтобы свой узнавался в свалке с одного взгляда. Одеяла и епанчи для войска, которое я собирался однажды сделать регулярным. Тёплая одёжа на торг, где её расхватают в первую же зиму. Англия на шерсти поднялась из захолустья в богатейшее королевство, и я не видел причин, почему бы не откусить от этого пирога. Прялки у меня теперь были. Дальше дело за ткацким станком, и я им планировал заняться… найти бы только время.

А его, как всегда, не хватало.

Спустя несколько дней я сидел в мастерской и мучил пистоль.

Примерно месяц назад мы с Доброславом довели кремнёвый замок до семи искр из десяти, и это меня не устраивало. Семь из десяти в бою означает, что каждый третий твой выстрел не сработает. Что фактически обозначало смерть. Мне нужен был надёжный механизм. Я перебирал пружину, третью за неделю. Первая была слаба и курок бил слабо; вторая пережгла закалку и лопнула на сотом спуске. Эта, из тигельной стали, держала пока лучше всех. Я как раз правил надфилем кромку огнива, прикидывая угол, под которым кремень даёт самый мощный сноп искр, когда во дворе застучали копыта.

Через пару минут мои дружинники ввели гонца ко мне в мастерскую, и тот поклонился с порога.

— Боярин, тебя в Кремль кличут. Просят спешно.

— Кто кличет? — я отложил надфиль. — И по какому поводу?

— Великая княгиня. Посольство прибыло, боярин, от Великого князя Литовского.

Я присвистнул про себя.

— От Казимира, значит, — вслух сказал я. — Короля польского и великого князя литовского, жемайтского и прочая, и прочая. И кого же он прислал?

— Двоюродного брата своего, — гонец понизил голос с невольным почтением. — С ним свита душ в полсотни, возки богатые. Встали на посольском дворе, а грамоту уже в Кремль отослали.

— «Ого, двоюродный брат», — мысленно присвистнул я. Казимир мелких людей через границу не гоняет, а уж родную кровь тем более. Последние годы Вильна с нами держалась подчёркнуто холодно. Тем более после того, как мы взяли Великий Новгород, а затем и Казань.

Также я хорошо помнил, что Казимир повёлся на посулы Папского престола и встал на сторону Венеции. На что Мехмед II сговорился с Большой ордой и Крымским ханством, чтобы те объединившись напали на Литовское княжество.

— О чём говорить хотят, не слыхал?

Гонец замялся. Потом оглянулся на дверь мастерской, хотя во дворе, кроме его коня никого не было, и подался ко мне. Дружинники к тому моменту вышли.

— Точно не ведаю, боярин, врать не стану. Но покуда грамоту принимали, я при дьяках стоял. Обрывками слыхал… — он ещё больше понизил голос. — Хасана поминали.

— «Хасана?» — напрягся я.

В 1467 году была битва на Сурской дуге. И с тех пор Хасан, сын Ахмата, сидел у нас в темнице. Сидел, разумеется, сытно и в тепле.

Муртаза с Шейх-Ахмедом поначалу были заняты тем, что рвали отцовское наследство пополам, и пленный братец в этой грызне обоим был нужен разве что мёртвым. Мы с Марией Борисовной в своё время сошлись на том, что живой Хасан в нашем порубе полезнее мёртвого мученика, и отложили вопрос до лучших времён.

Возникал вопрос: зачем Вильне сын мёртвого хана? Ответ напрашивался только один…

Я вышел на улицу, где отдал приказ конюхам седлать мне коня. Богдан, услышав мои слова, побежал собирать воинов, сопроводить мня в Кремль.

— Скачи обратно, — повернулся я к гонцу, — и передай Великой княгине, что я скоро буду.

Глава 10