Я видел его до этого раза три. Он был широк. В плечах мы с ним были примерно одинаковы, но у него это выглядело иначе, потому что при своей ширине он был ростом чуть ниже меня и от этого казался более сбитым. Борода русая и коротко стриженная, как у меня.

Рядом с ним на коне черной масти сидел Кара-Булат. Мурза за два года не изменился. Лисья шапка, седая борода клином, узкие глаза, в которых ничего не прочитаешь, пока он сам не захочет.

Мы подъехали, и Яков тронул коня навстречу.

— Воевода, — сказал он и поклонился с седла. — Казань тебе рада.

— Наместник, — ответил я и поклонился так же.

А дальше всё пошло не по чину, потому что Кара-Булат уже спрыгнул с седла. Не спешился, а именно спрыгнул, для своих лет удивительно легко, и пошёл к Шуйскому.

Алексей спешился тоже. Они встретились посреди дороги, и мурза обнял его. Обнял крепко, обеими руками, прижал к себе и что-то сказал по-татарски ему в ухо. Алексей кивал. Потом Кара-Булат отстранил его, взял за плечи и посмотрел ему в лицо.

— Порадовал ты меня рождением внука, — сказал он по-русски. — И знаю я как о дочери моей заботишься. Рад, что у вас сладилось. Спасибо тебе, зять. У меня сына убили ваши, когда вы шли на Казань. А ты мне внука дал.

— Ксения дала, — сказал Алексей слегка севшим голосом.

— Айсылу, — Кара-Булат покачал головой. — Ладно… пусть будет Ксения.

Потом он отпустил Алексея и повернулся ко мне.

Я тоже спешился. Чин этого не требовал. Я просто не хотел смотреть на старика сверху.

Кара-Булат подошёл и остановился в шаге. Приложил правую ладонь к груди и наклонил голову.

— Воевода, — сказал он, — мне написали, что ты был там. Что ты сам её смотрел до родов и следил, чтобы всё прошло хорошо. У меня в роду было так: когда женщина рожает, мужчина уходит из дома. К коням. К огню. Но те времена ушли, и я рад, что ты был рядом.

Он выпрямился, и я увидел, что он смотрит мне в глаза дольше, чем требовалось.

— Не за что благодарить, мурза. Она жена моего друга.

— Есть за что, — сказал Кара-Булат и снова приложил ладонь к груди. Потом отвернулся к коню, и разговор на этом кончился.

Пока мы это говорили, Ярослав и Яков успели обняться и теперь стояли, держа друг друга за плечи и перебивая друг друга. Двоюродные братья, сыновья двух братьев Бледных. Ярослав рассказывал, что отец жалуется на поясницу, но всё равно каждое утро выходит на двор смотреть, как чистят коней. Яков спрашивал про Софью и про Катю. Ярослав отвечал, что Катя уже пишет по-гречески и что Софья добьёт его до могилы своей грамотой. Яков смеялся.

— Так, — сказал он наконец, отпуская брата. — Все ко мне. На подворье истоплена баня, а после бани будет стол. Я вас не выпущу, пока не наедитесь. — И повернулся к Ярославу. — А тебя, Слава, Василиса ждёт. С утра ходит по горнице, как кошка, и спрашивает, когда приедете.

Ярослав хлопнул его по плечу и что-то ответил, но я уже не слушал. Кто такая Василиса, я не знал, и спрашивать при всех не стал.

— Спасибо за приглашение, наместник, — сказал я. — Пойдём, но по дороге я хочу услышать от мурзы, что он знает про Орду. Мне это нужно раньше бани.

Яков кивнул. Кара-Булат тоже.

Мы сели в сёдла и поехали в город.

Я не буду описывать город. Два года назад я видел его после штурма, с выбитыми воротами, с трупами на улицах и с дымом над ханским двором, и теперь ехал по тем же улицам и старался не сравнивать. Улицы вымели. Ворота в подворьях стояли целые. Народу было много, и народ этот при виде нашей сотни не разбегался, а расступался и смотрел. Бабы в платках. Мужики в халатах и в тулупах. Дети… кто-то кланялся Якову, кто-то Кара-Булату, а кто-то смотрел на меня и любви во взгляде этом не было. Хотя было бы странно будь иначе.

Кара-Булат ехал справа от меня, стремя в стремя.

— Спрашивай, воевода, — сказал он.

— Расскажи всё, что знаешь об Орде… всё с самого начала.

Он помолчал, подбирая слова. Русский у него был неплохой, за два года при Якове стал ещё лучше, но говорил он медленно, и я не торопил.

— Орда стоит на двух ногах, — произнёс он. — И ноги эти идут в разные стороны. Муртаза сидит в Сарае. Шейх-Ахмед сидит в Укеке, вверх по Волге от Сарая. С осени они помирились. Не сердцем, а потому что третий брат пришёл к ним с юга и они вдвоём его встретили на Ахтубе.

— Хасан, — сказал я.

— Хасан, — мурза покосился на меня. — Ты его отпустил и об этом вся степь знает, и мне был очень хотелось понять — зачем? И поверь, не только мне, но и всем.

— Узнают в своё время, — уклончиво ответил я.

— Пусть так, — он кивнул. — В общем, Хасана они побили. У него было семь тысяч, у них больше двадцати. Но он ушёл, а они положили едва не половину своих и всех пленных зарезали, чтобы не кормить. Думаю, ты об этом и так знаешь. — Я не стал отрицать и кивнул, после чего Кара-Булат продолжил. — Сколько у Хасана сейчас людей, никто не знает. Говорят, десять тысяч, хотя некоторые говорят, что и пяти нет. Но я думаю, тысяч восемь, потому что к нему идут те, кому в Орде не платят, а в Орде не платят никому.

— Почему?

— Потому что нечем. — Кара-Булат поднял руку и показал на ряды лавок, мимо которых мы ехали. — Полон (рабы), кожи, соль, рыба с Волги. Соль шла с юга, полон продавали в Кафу, рыбу возили к нам и в Литву. Сейчас ничего этого нет, потому что Русь стала сильна.

Я повернулся к нему.

— Кара-Булат, скажи честно, к тебе поступали предложения от ордынцев?

Он усмехнулся.

— Да, поступали, но не мне. С осени в Казань приезжают люди из Орды. Но не послы, а в основном купцы, у которых здесь есть родня. У половины наших мурз есть родня в Сарае. Это степь, тут все друг другу родичи. Так вот, эти люди привозят грамотки. Пишут про кровь, общего врага и что в Орде их ждут. Что земли дадут. Что кто уйдёт с людьми, того примут с почётом.

— И кто-то ушёл?

— Трое, — ответил Кара-Булат. — Один мурза с двумя сотнями и двое поменьше. Ушли летом, ещё до того, как я узнал о грамотках, но больше никто.

— Почему?

Он снова усмехнулся.

— Потому что один из тех троих прислал письмо родне в Казань. В письме написано, что в Сарае им дали пустое кочевье, скота нет, а жалованье обещают со следующего похода. И что следующий поход собирают на Русь.

Я помолчал. Кара-Булат ехал рядом и ждал.

— На Русь, — повторил я.

— На Русь. Но не сейчас, а летом. Они не дураки, воевода, они знают, что ты идёшь к ним, и готовятся. Они собираются разбить тебя, а летом разграбить Москву.

Мы выехали на площадь перед ханским двором. Тут стояла толпа, и Яков впереди что-то крикнул, и толпа раздалась. Я подождал, пока мы проедем.

— Мурза, ещё вопрос. Скажи, ты помнишь поход на Астрахань?

Он посмотрел на меня, и лицо у него на миг стало другим.

— Помню. Я ходил.

— Расскажи.

— Ибрагим повёл нас вниз по Волге вместе с ордынцами. Ахмат тогда собирал степь, и мы с ним были одной рукой. — Мурза говорил спокойно, без ненависти. — Мы пришли под Астрахань, простояли месяц, положили под стенами несколько тысяч наших, и Ахмат ушёл, потому что ему было нужно к Крыму. Ушёл со всей добычей, которую взяли по дороге. Нам он оставил своих больных и раненых, будто нам своих было мало.

— И как Казань это приняла?

— Как принимают то, что нельзя изменить, — он пожал плечами. — Ибрагим был хан. Ахмат был старший хан. Ссориться с ним никто не стал.

Я промолчал, поняв, что Ибрагим испугался идти против Ахмата.

— Мурза. Ты ведёшь со мной три тысячи казанских сабель. Ты поведёшь их на Орду. Против тех, с кем твои люди ходили под Астрахань и с кем у половины из них родня. Скажи мне сейчас, здесь, пока мы не вышли на лёд: не будет ли у меня с ними беды? Не найдётся ли сотни, которая ночью перейдёт на другой берег?

Ярослав, ехавший чуть впереди, обернулся. Шуйский тоже. Я видел, что Алексею неловко, потому что это был его тесть, а я только что спросил тестя, не предаст ли он.