— Здесь нужно. Иван так считает. Я его научил, и он теперь с росписью Ощеры разбирается быстрее, чем сам Ощера, — приукрасил я. — Твоя дочь будет его женой, так быть может её научить. И у них уже будет что-то общее?

Софья долго смотрела на лист. Потом на меня.

— Ты можешь научить? Меня?

— За те два дня, что я тут? — я покачал головой. — Нет. Ивану почти месяц понадобился. Я тебе дам основу, а дальше нужен кто-то, кто будет сидеть рядом и проверять.

Она поджала губы. Было видно, что ей это не нравится…

— Есть другой путь, — сказал я. — Напиши Ощере. Дьяки у него все через это прошли, я их тоже учил. Попроси прислать кого-нибудь в Нижний, на зиму. Толкового. Он не откажет. А если откажет, напиши, что я велел… он не откажет тем более.

— Ты уверен?

— Уверен. Ощера считает, что каждый, кто разумеет эту цифирь, это ещё одни руки для казны. Он тебе сам благодарен будет.

Софья взяла лист с моими знаками, сложила вчетверо и убрала в рукав.

— Спасибо, Дмитрий, — сказала она. И уже без «Григорьевича».

В этот момент дверь хлопнула, и в горницу ввалился Ярослав. Красный с мороза, в снегу, и по лицу было видно, что он с утра успел объехать войско и остался доволен.

— Дима! Проснулся? — он увидел листы на столе, посмотрел на жену. И лицо у него изменилось.

— Софья. Опять?

— Что «опять»?

— Опять её за стол садила. — Он подошёл к ковру, присел на корточки рядом с дочерью, и та немедленно полезла к нему на колени с куклой. — Она ребёнок. Ей пять лет. Ей бегать надо, а не буквы выводить с утра до вечера.

— Она и бегает.

— Когда? Я прихожу… она пишет. Ухожу… она пишет. У неё пальцы в чернилах, как у подьячего.

— У неё пальцы в чернилах, потому что она учится, — спокойным тоном сказала Софья. — Как учился её дядя. Как учится её жених. Ты хочешь, чтобы она приехала в Москву и сидела там рядом с Иваном, как кукла на лавке?

— Я хочу, чтобы у неё детство было.

— Детство у неё будет, и грамота будет. Одно другому не мешает.

— Мешает, если…

Я встал и пошёл к окну. В такие разговоры я не влезал ни в чьей семье, а в семье Бледных тем более. Ярослав был отцом, Софья была матерью, и мне между ними делать было нечего. Тем более, что оба были правы, каждый по-своему, и оба это знали. Катя на коленях у отца тем временем деловито снимала с куклы сарафан и на родителей не смотрела. Похоже, этот спор она слышала не первый раз.

Спасла нас Ольга. Она появилась в дверях, оглядела всех, поджала губы и сказала, что завтрак стынет, что отец уже за столом и что, если кто-то хочет ссориться, пусть ссорится сытым.

Ярослав фыркнул. Софья поднялась. Катя сползла с колен и первой побежала к столу.

Два дня мы стояли под Нижним.

Войско отдыхало, кони отъедались на тестевом сене, кузнецы ковали. Нижегородские четыре тысячи влились в колонну, и я расписал их по полкам. Вперемешку, без отдельного полка, чтобы боярские дружины разбавились людьми, которые прошли Казань с Бледными и знали, что такое порядок.

Ярослав всё-таки пострелял из подаренного пистолета. На лугу, по щиту. Первые два раза промахнулся, третьим попал в край, четвёртым в середину, пятым снова в середину, и после этого ходил такой, будто это он его сам выковал. Тесть тоже стрелял. И, по рассказам Ярослава, он остался доволен.

На третий день, рано утром, войско тронулось.

Спустились с луга на Оку, прошли под кремлём, где на стенах стояли люди и махали шапками, и вышли на Волгу.

Волга после Клязьмы была, как море после реки.

Ширина в версту, а местами и в две. Синий лёд, выметенный ветром до стекла, и по нему можно было идти хоть в десять колонн. Я так и сделал: развернул войско в четыре линии и с берега это, наверное, выглядело так, будто по реке ползёт чёрная туча.

Деревни попадались редко и люди при виде войска замирали.

Мы никого не трогали. Я велел так ещё в Нижнем, и Богдан объявил по сотням: за курицу, взятую без платы — плеть; за девку, тронутую без спроса, –виселица. Земля эта теперь была наша, до самой Казани и дальше, и я не собирался начинать с того, что обдеру её на пути.

Через три дня прошли устье Суры.

Она впадала справа, широкая, ровная, и я невольно придержал коня, глядя туда, где она уходила на юг. Там, в ста верстах вверх по течению, стоял Курмыш. Там, на льду этой реки, пять лет назад лежали девять тысяч наших… Никто из тех, кто ехал рядом, не заговорил. Шуйский посмотрел на устье и перекрестился. Ратмир снял шапку. Мы прошли мимо.

За Сурой земля стала пустой.

Деревень почти не было. То, что было, сожгли ещё во время казанских войн. Мы проезжали мимо чёрных остовов на берегу, торчащих из снега. Лес подступал к самой воде. Волга петляла, обходя острова, и передовые Холмского всё время уходили вперёд разведать, какой протокой идти, потому что по некоторым лёд был битый и сани там ломали полозья.

Первый склад Кара-Булата стоял на правом берегу, на излучине пониже Чебоксар, и я, честно говоря, не был уверен, что он там будет. Мы шли на неделю раньше, чем я ему писал. Но слава Богу, когда мы дошли до нужной точки, он там был. Казанские татары поставили амбары из свежих брёвен прямо под обрывом, а вокруг них лежало штук сорок стогов, крытых лапником. У амбаров нас ждала сотня всадников, и при них мурза. Он спрыгнул с коня и, коверкая русские слова, сказал, что Кара-Булат велел кланяться, что сено сухое, а овёс без плесени.

Дальше шли по тридцать вёрст в день. Кухни дымили в головах полков, кузнецы на привалах чинили то, что ломалось за переход, а обмороженных у лекарей становилось всё меньше… люди учились на своих ошибках. Второй склад стоял у устья Свияги. Свияга подходила к Волге с юга, и на мысу между двумя реками поднималась гора, голая и продуваемая со всех сторон.

Амбары тут были уже крепче, с частоколом, и охраняли их три сотни. Старшим Кара-Булат поставил своего родича, и тот доложил мне обо всём. Под конец он сказал, что третий склад, у Камского устья, ещё засыпают, но к нашему выходу из Казани успеют. А ниже Камы, добавил он, начинается земля, которую никто толком не держит. Это я знал и без него.

На четырнадцатый день как вышли из Нижнего, почти под самый вечер, передовые Холмского прислали гонца с одним словом: видно.

Я выехал вперёд, на бугор у правого берега, куда сотня Ратмира поднялась, чтобы осмотреться, и остановил коня рядом с ним.

Казань находилась впереди, на холме над Казанкой, в пяти верстах.

Отсюда она выглядела не так, как два года назад, когда мы подходили к ней с войском в пятьдесят тысяч и с гуляй-городами. Теперь это был наш город, и оттого он казался роднее.

— Гонца в город, — повернулся я к сопровождавшему меня воину. — К Якову Бледному и к Кара-Булату. Войско встанет на лугу за Казанкой, в город не войдёт, утром я буду у них.

Глава 5

С рассветом я приехал в город.

Со мной были Шуйский, Холмский-младший и Ярослав, который на ночь перебирался ко мне в шатёр, потому что там была буржуйка, а у него нет. Конечно, он потеснил нас с Ивой, но, как говорится, в тесноте да не в обиде.

Казанка была скована льдом так же, как и Волга. Мы перешли её по льду, поднялись на берег и поехали к воротам.

Два года назад я подходил к этим стенам с пятьюдесятью тысячами, прикрываемыми гуляй-городами, и тогда на этом месте стояли рвы. Многое изменилось за это время. Сейчас рвы были засыпаны, а крепостная стена, которую мы разбили пушками, была починена. Кладка на том месте была светлее и с реки эта заплатка была видна за версту.

Ворота стояли открытыми. Перед ними, чуть в стороне от дороги, чтобы не мешать въезду, ждала сотня всадников. Половина в кольчугах, половина в татарских куяках, и над ними два бунчука — наш и татарский.

Впереди на вороном коне сидел Яков.