Ярослав это заметил. Он глянул на Якова, потом на меня, поднял бровь. Я чуть качнул головой: потом.

Кара-Булат ничего не заметил или сделал вид. Он ел мало, пил ещё меньше и рассказывал Холмскому-младшему, как под Астраханью ордынцы ставили шатры на льду и как этот лёд под ними просел.

— Не лёд просел, — поправил он сам себя. — Вода снизу вышла. Ахмат велел ставить стан на реке, потому что на берегу стоял город. В итоге поставили тысячу юрт, коновязи, костры. Это была ошибка и мы поплатились за неё. На третью ночь лёд затрещал, и утром половина стана стояла в воде по колено. Кони провалились, но люди нет.

— Сколько потеряли? — спросил Холмский.

— Коней? — спросил Кара-Булат и Семен кивнул. — Сотни две. Ахмат после этого стан перенёс, и неделя ушла впустую. — Мурза посмотрел на меня через стол. — Ты, воевода, ставишь пушки на лёд. Понимаешь же, что твоя пушка тяжелее коня?

— Пушка стоит на санях, — ответил я. — Сани на полозьях. Полоз держит лёд лучше копыта, потому что давит не в точку, а вдоль. И пушки я не собираюсь держать на одном месте три дня.

— А если придётся?

— Тогда буду переставлять. Каждый день на новое место, на сажень в сторону.

Ива за это время появилась в дверях дважды. Первый раз за солью, второй непонятно за чем. Оба раза посмотрела на меня, оба раза с таким лицом, что я понял: Инна там, на женской половине, уже успела ей что-то рассказать. Что именно, я решил не выяснять.

Разошлись рано. Завтра с рассветом надо было ехать в лагерь, а через день вновь вести войско на войну.

Я поднялся к себе. В комнате было натоплено, и на лавке под медвежьей шкурой лежала моя выстиранная рубаха.

Как вдруг в дверь постучали.

Я открыл и за дверью увидел Василису.

Она была одна. В платке, накинутом на плечи поверх платья, со свечой в руке.

Я поклонился ей.

— Василиса Ивановна. Прошу.

Она вошла, и я закрыл дверь. Прислушался на несколько секунд слушая сени. Но там было тихо, ни шагов, ни голосов.

Я показал ей на лавку. Она села, поставила свечу на стол рядом с моей.

— Дмитрий Григорьевич, — сказала она спокойно. — Но я думаю ты и так понимаешь, зачем я пришла.

— Несложно догадаться. — Я сел напротив, через стол. — Не понимаю другого. Почему ты здесь одна. Где Яков?

— Он не знает. — Она помолчала и, тяжело вздохнув, продолжила. — Он уехал с Ярославом. За стену, на луг. Стрелять из того пистоля, что ты подарил. Ярослав его позвал, чтобы… — она пожала плечами. — Чтобы отвлечь. Я думаю, Ярослав знает, зачем ты нас звал.

— Ясно.

Я откинулся к стене.

— Так что вы решили?

Василиса долго не отвечала.

— Муж меня любит, — с грустью в голосе сказала она. — Очень. Ты это видел, ты не слепой. Он… когда я лежала, после того, весной… он сидел со мной ночами. Кормил с ложки. Молился так, что стены дрожали. Я это помню. И он не хочет, чтобы чужой мужчина видел меня… — она запнулась, подбирая слово, — неприбранной. Так он сказал. Он сказал, что скорее сам умрёт.

— Понимаю.

— Он не злой, Дмитрий Григорьевич. Он просто… так воспитан.

— Я не в обиде на него.

— Я знаю.

Мы помолчали.

— В таком случае, — сказал я, — тебе остаётся уповать на Божью волю.

Она серьёзно посмотрела на меня.

— Появление ребёнка в семье, — сказала она, — новой души… это всегда Божья воля. Так или иначе.

Я не стал спорить. В этом она была права, и в этом её правда была больше моей.

— Тогда зачем ты пришла? — спросил я снова. — Если Яков против.

Она вздохнула. Так, что плечи под платком поднялись и опустились.

— Хочу понять, сколько у меня времени.

— Времени?

— До того, как я совсем не смогу. — Она не отвела глаз. — Ты сказал: чем дольше, тем хуже. Сколько это «дольше»? Год? Пять? Я хочу знать, Дмитрий Григорьевич. Не для того, чтобы уговаривать мужа. Для себя.

Я подумал.

— Не могу сказать, — честно ответил я. — Я сам тебя не осматривал.

Она опустила взгляд в пол, и даже в темноте я видел, как она вся стала красной.

— И сколько тебе надо, чтобы посмотреть? Часа хватит?

Я не понял. Сидел и не понимал, о каком часе она говорит… потом до меня дошло.

— Василиса, — медленно сказал я. — Ты хочешь, чтобы я тебя сейчас осмотрел?

— Да.

— Здесь?

— Здесь.

— И ты готова… оголиться передо мной?

Она смотрела на свечу. Потом снова на меня.

— Мне рассказывали, — сказала она, — что ты принимал роды. У крестьянки в Курмыше. У жены Шуйского. И что ты помогал в родах Великой княгини, когда родился Тимофей. Это правда?

— Правда, — ответил я.

— Тогда я готова.

Она сказала это и ещё сильнее покраснела. До этого я думал, что это невозможно. Ошибался…

— Что мне делать? — спросила она, не глядя мне в глаза.

Я огляделся.

Стол здесь был. Большой, вроде того, на котором мы ужинали, и по длине человек на него уместился бы. Свет был… две свечи. Мало, но лучше, чем ничего. А инструмента у меня не было. Ничего не было. Даже масла.

— Жди меня здесь, — сказал я. — Никуда не выходи. Я сейчас.

И пошёл к Иве.

В сенях я остановился.

Не потому, что передумал. Потому что до меня в эту секунду дошло, что я собираюсь делать. Жена наместника Казани, Ярославская княжна, сидит у меня в комнате ночью, и её муж об этом не знает. Если Яков вернётся с луга раньше. Если кто-то из холопов пройдёт по сеням и увидит, как Инна с сумкой заходит ко мне, а потом выходит княжна.

Случись что и я не успею добраться до своей дружины. Яков просто прикажет меня своим воинам убить, и те выполнят приказ. К слову, по своему он будет в своём праве.

Но внутри… глубоко внутри я понимал, что поступаю правильно. В итоге пошёл в сторону комнаты Ивы.

Дойдя до неё, постучал и, получив разрешение, вошёл.

Девушки обе лежали на кровати. Ива у стены, Инна с краю, обе в рубахах, и между ними на одеяле стояла миска с орехами. Обе повернули ко мне головы одновременно.

— О, — сказала Инна. — Пришёл.

— Инна. Возьми саквояж. И пойдём.

— Куда?

— Ко мне.

Она села. Посмотрела на Иву. Ива посмотрела на неё.

— Ко мне, — повторила Инна с удовольствием. — Ночью. С саквояжем. Ива, ты слышала?

— Слышала, — усмехнулась Ива и её щёки заалели. — Братец, а с саквояжем это обязательно? Или для порядка?

— Он же лекарь, — объяснила ей Инна. — У него всё по порядку. Сначала саквояж, потом…

Я понял, что моя сестра, слишком просвещённая для своих лет. И, наверное… нет, скорее всего, общение с Инной портит её.

— Инна, — прошипел я.

— … потом умыть руки, потом… — произнесла Инна, вставая с кровати.

— ХВАТИТ! — я рявкнул так, что орехи в миске подпрыгнули. Обе замолчали.

— Инна. Саквояж. За мной. Быстро.

Инна поднялась с кровати без единого слова, взяла с лавки сумку, накинула платок поверх рубахи и вышла мимо меня в сени. Ива осталась сидеть и смотрела мне вслед. Я закрыл дверь. Уже из сеней услышал, как за дверью она хихикнула, и решил, что завтра ей достанется на разминке.

Инна вошла в мою комнату первой, и я увидел, как у неё изменилось лицо.

Она увидела Василису. Та сидела на лавке всё в той же позе и при виде Инны встала.

Инна повернулась ко мне. Насмешки в ней не осталось. Догадалась зачем я её позвал.

— Она? Сейчас?

— Сейчас.

Больше она ничего не спросила.

Дальше всё пошло быстро, потому что мы оба это умели.

Инна поставила саквояж на лавку и открыла. Достала чистое полотно, свёрнутое в тугой валик, и расстелила его на столе в два слоя. Достала склянку с маслом. Достала вторую, поменьше, со спиртом. Свечи она переставила, одну на край стола, вторую на лавку, ниже, чтобы свет шёл сбоку.

Я тем временем снял кафтан, закатал рукава рубахи выше локтя и пошёл к рукомойнику в углу. Вода в нём была ледяная. Я тёр руки щёлоком, который Инна вынула из той же сумки, тёр долго, до запястий и выше, каждый палец отдельно, ногти. Потом облил спиртом. Потом ещё раз. Руки после этого стали как чужие, красные, и от спирта их жгло.