Василиса смотрела на всё это молча.

— Василиса Ивановна, — сказала Инна. — Идём… я помогу.

Она увела в дальний угол, где стояла лавка, и я слышал, как они там возятся: шорох ткани, тихий голос Инны, ещё шорох.

Потом Инна вывела её.

Василиса была в одной рубахе до пят. Инна подвела её к столу, помогла лечь, подложила под голову свёрнутый платок. Потом накрыла её сверху вторым полотном, так, что открытым остался только живот. Все остальное было под тканью. Инна знала, как это делается. Я сам её учил, что женщине на столе должно быть закрыто всё, чего лекарю не нужно видеть.

— Отвечай коротко и не стесняйся, здесь только лекари. С той весны жар возвращался? Хоть раз, хоть на день?

Она подумала.

— Осенью. На Воздвижение. Знобило два дня, и низ болел. Потом прошло само.

— Дурное из низа шло тогда?

— Немного. Потом перестало.

— Сейчас идёт что-нибудь? Каждый день?

— Нет. Почти нет.

— Когда муж с тобой, больно?

Она тяжело вздохнула.

— Больно. Не всегда, но чаще, чем нет.

— С какой стороны больше?

— Справа.

— По нужде ходишь без боли? По большой, по малой?

— Без боли.

— Тошнит по утрам? Грудь наливается?

— Нет.

Я кивнул. Последнее я спросил не зря. Два месяца без кровей у мужней жены, и первое, что должен подумать любой лекарь, прежде чем искать болезнь: а не носит ли она. Всё, что она сказала, говорило против этого, но руки скажут вернее.

Василиса смотрела в потолок.

— Я буду говорить, что делаю, — сказал я. — Чтобы ты знала. Если будет больно, скажи. Не терпи. Согни ноги в коленях, так живот станет мягче.

Она кивнула, не глядя.

Я начал с живота.

Положил ладонь ниже пупка, тёплую, насколько её можно было согреть после спирта. Живот был мягкий. Я прошёл его пальцами, от пупка вниз, к лону, потом по обе стороны, к костям таза. Ничего. Ни уплотнений, ни вздутий. Внизу, посередине, над самой лонной костью, надавил глубже, и она втянула воздух.

— Здесь?

— Здесь.

— Отдаёт куда-нибудь?

— В спину.

Я запомнил.

Потом сказал Инне, и она подошла с маслом. Дальше я не буду описывать в подробностях, потому что это лекарское дело, и оно не для чужих ушей. Скажу так: осмотр был двуручный. Одна рука снаружи, на животе, вторая изнутри, и между ними я искал то, что должен был найти.

Проход был узкий. Уже, чем должен быть у женщины, которая рожала, и на входе в него под пальцем прощупывалась тяжка, плотная, как хрящ. Рубец. Я это сразу отметил. Дальше, за ним, вместилище. Оно было на месте, не смещено. Но меньше, чем нужно. Меньше кулака, скорее с крупное яйцо… и плотное. Не то мягкое, упругое, какое бывает у здоровой, а сжатое, как будто его стянули изнутри бечевкой. Я попробовал сдвинуть его между рук, вверх и в сторону, как сдвигается здоровое, но оно не пошло. Сидело, как вросшее.

Василиса на столе дышала часто.

— Больно?

— Терпимо.

— Не терпи, я сказал.

— Больно, — призналась она. — Когда ты… давишь.

Я убрал давление. Прошёл ещё по бокам, справа и слева, туда, где лежат придатки. Справа она снова втянула воздух. Слева было тише.

Всё. Больше мне ничего не нужно было.

— Закончил, — сказал я. — Инна.

Инна накрыла её, и я отошёл к рукомойнику. Мыл руки долго, дольше, чем нужно, потому что за спиной шуршала ткань, и Инна тихо говорила Василисе, куда встать и что надеть. Я не оборачивался ждал и думал.

Рубец на входе. Вместилище маленькое, плотное, малоподвижное. Боль при давлении. Скудные крови, которые пропадают. Всё сходилось с тем, что я думал, сидя внизу с Инной, и это было плохо, потому что я надеялся ошибиться. Стенки слиплись. И рубец на входе их запер.

Когда я обернулся, Василиса уже сидела на лавке, в платье, с платком на плечах, и Инна застёгивала ей ворот. Лицо у княгини было белое. Все пятна с него сошли.

Я сел напротив.

— Слушай, — сказал я. — Скажу, как есть.

Она кивнула.

— Внутри у тебя всё так, как я говорил днём. Проход стянут рубцом, узкий. Вместилище сжато. Стенки его слиплись между собой, и оттого оно меньше, чем должно быть, и не двигается, как должно. Кровь, которая должна выходить каждый месяц, выходит еле-еле, а часть остаётся внутри. От этого боль. Справа больнее, чем слева, и что там справа, я не знаю. Может, ничего.

— Это можно… лечить? — с неприкрытым страхом в голосе спросила она.

— Можно. Рубец на входе рассечь. Слипшиеся стенки разделить. Это делается изнутри, тонким инструментом, под сонным зельем, чтобы ты не чувствовала. Потом внутрь ставится… — я подумал, как объяснить, — распорка. Чтобы стенки не слиплись обратно, пока заживает. Через несколько недель её вынимают.

— И тогда?

— И тогда, может быть, ты сможешь носить. Я не Бог, Василиса Ивановна. Я видел, как такое делали, и знаю, как. Но каждая женщина исцеляется по-своему. Кому-то помогает. Кому-то нет.

— Сколько у меня времени?

Я подумал ещё раз, потому что от ответа зависело многое.

— Год, — сказал я. — Может, два. Без того, чего уже не поправить. Рубец растёт. Каждый месяц, когда кровь не находит выхода, он становится чуть больше, а вместилище чуть меньше. Через год я ещё смогу разделить стенки. Через два, наверное, тоже. Через пять там будет нечего разделять.

Она слушала, не перебивая.

— И ещё, — сказал я. — Если начнётся жар. Сильный, как весной, с болью внизу… не жди. Шли гонца в Александрийск в тот же день. Дай Бог я уже вернусь с победой домой.

— Хорошо.

Про себя я думал о другом, и это другое я ей не сказал.

Я думал, что если бы не Орда, если бы завтра я не выводил на лёд тридцать тысяч, я бы убедил Якова провести операцию на днях. Потому что время уходило. Потому что «год, может два» это моё предположение — всё равно что гадание на палацах. Потому что никто не может сказать, что будет завтра.

Но у меня не было этого времени, даже день мог обернуться провалом всей компании.

Я сказал только.

— Возвращайся к себе. Яков скоро вернётся, и лучше, чтобы ты была в постели, а не здесь.

Она встала и у двери обернулась.

— Спасибо тебе, Дмитрий Григорьевич.

— Пожалуйста.

Она кивнула и вышла.

Инна собирала саквояж и перед выходом посмотрела на меня.

— Ты ему скажешь?

— Нет, — ответил я. — Но княжна сама ему скажет. Думаю, когда мы уйдём к Сараю, она поговорит с ним.

Инна кивнула. Взяла сумку и пошла к двери. А всего через полчаса я услышал цокот копыт, и по голосам понял, что Ярослав и Яков вернулись домой.

Глава 8

Утром мы прощались во дворе.

Яков вышел к нам в шубе, накинутой на плечи. Лицо у него было не выспавшееся, и я не знал, говорила ли с ним Василиса или он просто просидел ночь без сна, думая над моими вчерашними словами. Он подошёл ко мне, и мы обнялись, как обнимаются родичи, потому что через Алёну мы ими и были.

— Дмитрий, — сказал он мне шёпотом. — Ты меня вчера… прости. Наговорил я.

— Я всё понимаю, — ответил я.

— Я… в общем, подумаю. — Он отстранился и посмотрел мне в лицо. — Я не сказал «нет». Я сказал, что подумаю. Ты понял?

— Понял, — кивнув, ответил я.

— Возвращайся живым. Тогда и поговорим.

Больше он ничего не сказал. И я тоже.

Василиса стояла на крыльце, там же, где стояла, когда я валял Иву в снегу. Она поклонилась мне, я поклонился ей, и ни один из нас не подал виду, что между нами появилась тайна. Ярослав обнял её, и она повисла у него на шее, на этот раз без визга. Прощание чаще выходит грустным, в отличие от встречи.

Зухра с Марьям вышли проводить Иву. Зухра сунула ей что-то в руки, свёрток в платке, и Ива приняла, не споря. Марьям бросила на меня короткий взгляд, и я поклонился и ей, после чего она опустила глаза.

Кара-Булат уже сидел в седле. Он ждал нас у ворот, и за воротами, на улице, ждала его сотня, а за стеной, на лугу за Казанкой, ждали остальные три тысячи.