На улице русская фраза могла стоить жизни; русского акцента было достаточно, чтобы вас не пустили в полупустой ресторан. Французские коллеги на телецентре держались с холодной вежливостью. Деловая жизнь замерла.
Москва молчала или давала невнятные и противоречивые указания, в которых сквозила паника. Горстка еврорусских в Кремле делала все, что могла, для спасения Русской Весны, – постоянно думая, как сберечь свои задницы в случае поражения на выборах, – а военное правительство грозно поглядывало на них через плечо. Так что несчастным ублюдкам из ТАСС было совсем скверно: приходилось сообщать дурные новости, придавая им пристойный вид. Неудивительно, что Соню не пускали к Леониду Кандинскому. Будь она шефом ТАСС, она бы тоже нашла себе норку, залезла в нее и замуровала вход. В конце концов она пробилась. Атмосфера в офисе ТАСС была как в морге. Шеф, лысеющий толстяк чуть старше пятидесяти лет, выглядел так, будто спал не раздеваясь. Небритый, с воспаленными глазами, он сидел за столом, заваленным пластиковыми стаканчиками из-под кофе. В ониксовой пепельнице – гора окурков. Запах табачного дыма, пота и паранойи висел в воздухе.
– Ты-то зачем пришла? – сурово спросил Кандинский. Он выудил из ящика сигару, откусил конец, выплюнул его на пол, закурил и втянул в себя вонючий дым.
– У меня есть для тебя сюжет, Леонид.
– Чудесно! – провыл Кандинский. – В самый раз, что надо!
– Он тебе понравится...
– Безусловно! Я же модерновый советский журналист, а? Очередной «жареный факт» озарит мои дни? Не рассказывай, сам знаю! Еще одна неистовая демонстрация в поддержку Натана Вольфовица? Посольство снова забросали дерьмом?
– Увлекательный человеческий сюжет...
– Вот как? Чудесно! Мы всегда интересовались людьми. Они куда занятней, чем животные.
– Господи, Леонид, держи себя в руках!
– Держать себя в руках? Я бы с милым сердцем держал себя в руках, Соня. Пусть только люди оставят в покое мои лацканы и перестанут на меня гавкать! Ты не представляешь, что здесь творится! Эти медвежьи ублюдки из Москвы требуют «положительных репортажей», и бесполезно им говорить, что ничего положительного не случилось! КГБ вылезло со свалки истории и грозит страшными последствиями, если мы не будем придерживаться линии партии. Но никто не знает, какова линия партии. А теперь являешься ты! С «интересным человеческим сюжетом»!
Соне очень хотелось влепить ему пощечину. Что за дрянной спектакль!
– Тебе понравится, Леонид, – сказала она. – Это представит нас в несколько лучшем свете.
– В самом деле? – Кандинский все-таки заинтересовался. – Итак, суть?
– Повернуть грингоманию себе на пользу.
– У тебя действительно есть за что зацепиться?
– Жест доброй воли между нами и администрацией Вольфовица.
– Хорошо, хорошо. Ну-ка расскажи, на худой конец посмеемся...
И Соня стала рассказывать все по порядку. Закончила конкретным предложением:
– ТАСС может дать статью одновременно со «Стар-Нет». Советский Союз предлагает американцу, отцу «Гранд Тур Наветт», выйти на орбиту на аэрофлотовском «Конкордски» и ходатайствует перед Европарламентом о его полете на космическом корабле, им же созданном. Это будет жест мира и европейской солидарности.
Кандинский раздавил окурок в пепельнице. Пожал плечами:
– Если бы решал я, мы бы это разом прокрутили. Нам такое нужно позарез. Но это политическое решение, это дело правительства. Но никто не знает, что это за правительство...
– Может быть, еврорусские в Европарламенте предложат просить Советский Союз обеспечить этот полет на орбиту? Представь только, Леонид: добрые еврорусские просят Европу обратиться к их правительству с призывом облагодетельствовать американца!
– «Медведям» это очень не понравится. Они решат, что за этим стоит Горченко...
– Именно.
– О! – сказал Кандинский и первый раз улыбнулся.
Спустя два дня – оставалась всего неделя до выборов – Кандинский без предупреждения ввалился в ее кабинет. Костюм его был отглажен, сам он чисто выбрит и, казалось, вполне владел собой.
– Ну-с, есть хорошая новость и плохая, как сказали бы чертовы американцы. Хорошая, что сам Горченко влюбился в эту идею и готов дать команду своей фракции в Европарламенте. Теперь плохая: он настаивает, чтобы Натан Вольфовиц публично попросил его об этом.
– Что?!
Кандинский пожал плечами.
– Конечно, Вольфовиц и так делает все возможное, чтобы Горченко переизбрали, разве что не едет по Транссибирской магистрали и не целует вместо него детишек. Я думаю, Горченко рассчитывает, что отклик на трогательную просьбу американского президента добавит ему минимум миллион голосов.
– А мне надо убедить президента Вольфовица обратиться к нему с этой просьбой – всего лишь.
Глаза Кандинского сузились.
– Это, может, и не так трудно. Военные контролируют международную связь, но, я думаю, Вольфовиц и Горченко общаются иным способом – через доверенных посредников, например.
– А как, интересно, я передам это Натану Вольфовицу? Они там, в Москве, думают, что мне достаточно мяукнуть в трубку?..
– Наверняка у нас, еврорусских, остались «кроты» в КГБ, – сказал Кандинский. – А КГБ знает все о связях твоего сына с Натаном Вольфовицем. Ему и быть доверенным посредником...
Неделю назад это казалось невозможным, но последние опросы показывают, что Константин Семенович Горченко близок к победе на президентских выборах. Хотя оппозиция официальному кандидату коммунистов всегда была символической, поворот фортуны в сторону еврорусских производит сильное впечатление. Казалось, они могут рассчитывать в лучшем случае на двадцать процентов мест в новом Верховном Совете. Теперь им гарантировано большинство, и, возможно, даже решающее большинство.
Американцы, похоже, вернут России на этих выборах то, что отняли на Украине. Но еврорусским следует хорошо подумать о том, что последует за выборами. Вернет ли Красная Армия власть человеку, у которого она отняла власть под прицелом автоматов?
Новый Бобби не переставал удивлять Франю. Прежде она ему не верила – до памятной ночи, когда он вернулся с демонстрации у американского посольства. Вернулся поздно и навеселе.
Мать и отец уже были в постели. Франя сидела в гостиной и пыталась читать. Мысли крутились вокруг этой проклятой демонстрации – флагов, оркестров, «Боже, благослови Америку», – вокруг зрелища, которое, казалось, было затеяно специально, чтобы вывести ее из себя.
– Мы должны поговорить, Франя, нам надо поговорить как брату с сестрой, – сказал Бобби и шлепнулся на кушетку рядом с ней – без приглашения.
Они говорили полночи, и только тогда она поняла – Господи, как поздно! – каково было ее бедному маленькому брату чувствовать себя американцем во враждебном Париже. Поняла, каково стыдиться за свою страну – и любить ее. А Бобби... Он был так великодушен и ни разу ее не попрекнул. Он утешал ее:
– Франя, я очень хорошо понимаю, что ты чувствуешь. Поэтому я вот... решил поговорить. А может, потому что поддавши... все угощали... сама понимаешь... И это в Париже! Проклятого гринго! Понимаешь? Хлоп – и все по-новому! Слушай, сестричка: не надо ненавидеть свою страну. Не оставляй надежду. Семьдесят лет твоя страна была под пятой ублюдков – Сталина, Брежнева... Это была зима, понимаешь... Но за ней пришла весна...
Франя заплакала. Бобби сжал ее руку.
– Не поддавайся, сестричка. Вот я до чего допер – этим вечером. Слушай. Нет долгой зимы, после которой не пришла бы весна. И для тебя придет. Что вращается, то возвращается. – Он улыбнулся, подмигнул. – Это старая американская поговорка. И в русском должно быть что-то похожее.
Теперь Франя плакала в три ручья.
– О Бобби, – всхлипывала она, – какой ужасной сестрой я была! Мне так стыдно!