Она расстегнула застежки на своем комбинезоне, вывернулась из него и, проплыв через всю кабину, прислонилась к стеклу. Кто же, – подумала она, – сумеет устоять, когда перед ним обнаженная женщина на фоне черного звездного неба?
– У нас много времени, Николай, – мягко сказала она, обнимая его и нежно целуя.
...Это было невозможное ощущение, самое невозможное из всего, что она испытала. Николай был мастером парения в невесомости. Они парили, не опираясь ни на что, только друг на друга; их движения были медленными, иногда – резкими; они двигались в едином ритме, и так продолжалось долго, очень долго.
Потом они плавали, не разжимая объятий, и наконец Франя спросила:
– Где ты научился... этому?
Николай взглянул в ее лицо, сияя благодарной, мальчишеской улыбкой, и ответил:
– Здесь. С тобой.
Он отпустил ее, они взялись за руки – живые существа, из плоти и крови, – и смотрели в ледяную и великую бесконечность космоса.
Сенатор-республиканец Гарри Карсон (Техас) представил законопроект, позволяющий Центральному агентству безопасности отказывать гражданам в выездных визах, исходя из национальных интересов. Согласно законопроекту, ЦАБ сможет не доказывать, что затронута «национальная безопасность», как требует действующий закон.
– Да, изменение одного слова может показаться бюрократическим крючкотворством, – признал Карсон, – но в прежнем толковании закона все сомнения разрешались в пользу предающих родину крыс. Мы должны развязать руки ЦАБ и предоставить ему широкие полномочия.
– Ты принимаешь наши отношения всерьез, Бобби? – спросила Сара Коннер однажды ночью.
– Конечно, – ответил Бобби не подумав.
– Тогда нам нужна своя квартира, – с обычной твердостью заявила Сара. – Мне такая жизнь надоела. А тебе?
Бобби задумался. Приближался конец весеннего семестра. Вот уже пять месяцев, как они жили в его комнатке в Малой Москве, где негде было повернуться. Два компьютера, самодельные полки от пола до потолка, забитые книгами, дисками, бельем, Бог знает чем. Туалет, конечно, один. На кровати каждый день накапливалась куча всякой ерунды, так что, ложась спать, ее приходилось сваливать на пол.
Но квартира? Это серьезный шаг! И кроме того...
– А как будем платить? – спросил он.
– Я нашла подходящее место, – ответила Сара. – Квартирка небольшая, одна спальня. Мы выкрутимся.
То, что Сара, решив, что так нужно, пошла и выбрала квартиру, Бобби не удивило. Он давно понял ее характер. И подозревал, что с ним она действовала так же: захотела, пошла и выбрала – в духе Макиавелли, но суть-то одна.
– Квартира нам нужна только на лето и на два следующих семестра, до выпуска, – продолжала Сара. – То, что ты платишь здесь, плюс то, что присылают мои родители, плюс я уже сэкономила на общежитии. И еще мы заработаем летом – нам вполне хватит.
– Ты все подсчитала? – спросил Бобби, немного ошарашенно, но не без восхищения.
– Ага.
– Я надеялся, этим летом мы съездим в Париж, повидаем родителей, – неуверенно возразил Бобби.
– Ну, Бобби, сколько можно об этом говорить? Ты что, не читаешь газеты? – простонала Сара.
Бобби вздохнул. Это был еще один повод для восхищения. Дело не в том, что политикой занимались ее предки, что она заканчивала факультет журналистики с ясной целью – стать политическим обозревателем в газете или на худой конец на телевидении. Просто личное и политика были для Сары неразделимы. Это коснулось даже его имени.
– Боб – это ура-патриотическое имя, – заявила она. – Я тут же представляю сосущего пиво тупицу в шортах и с куриными мозгами. Я буду называть тебя Бобби, это напоминает мне Кеннеди, последнего политика моей страны, которой хоть чего-то стоил. Я, так и быть, согласна жить с тем, кого можно называть Бобби... Но, а уж если Бобби Рид – это вообще...
Она спросила, не родственник ли он Джона Рида, а он, к великому ее возмущению, даже не знал, кто это такой.
– У тебя с ним может быть много общего, – заявила Сара. – Джон Рид был американским журналистом, он отправился в Россию писать о революции и остался там, следуя своим убеждениям. А ты – европеец, решивший стать американцем...
Такова была Сара. Политическое чутье подсказывало ей, что о поездке в Париж не может быть и речи. Где-то в Вашингтоне в компьютере ЦАБ – досье на нее, и выездную визу в Европу ей не дадут. А что до Бобби, то с его отцом, с национальностью и работой матери – тоже никакой надежды, что его второй раз пустят в Штаты. А расставаться с Сарой навсегда Бобби тоже не хотел. Несмотря на мольбы отца по телефону.
Итак...
Итак, Бобби пошел смотреть квартиру – где-то на самых задворках. Жилье было скромным, едва тридцать квадратных метров. Плита и вытяжка на кухне были не в порядке, спуск в уборной не работал. Парочка тараканов вылезла навстречу новым хозяевам. Но все же по сравнению с Малой Москвой здесь было просторно, здесь была дверь между тесной гостиной и крохотной спальней и даже два чуланчика. В общем, они переехали.
На лето Бобби удалось получить в университете работу – переводить с французского статьи по истории для научных журналов. Сара пошла в официантки. Заработки были невелики, но к осени им удалось отложить на квартиру до окончания университета. А после...
Что ж, и на этот счет у Сары имелись соображения, и она принялась агитировать Бобби.
– Конечно, Беркли прекрасен, – говорила она, – но мы не можем жить здесь всегда. Ты же не хочешь преподавать в этом несчастном университете, никуда не ездить и думать, что мир кончается где-то южнее Окленда?
– Не хочу? – переспросил Бобби.
По правде говоря, до встречи с Сарой Коннер именно такие планы он и строил.
– Не хочешь! – настаивала Сара. – Во всяком случае, я не собираюсь губить себя и быть домохозяйкой в Беркли! Я хочу туда, где настоящая жизнь, где можно делать что-нибудь стоящее, с тобой или без тебя!
Пришлось задуматься: так был сделан первый намек на женитьбу. Собственно говоря, все в их жизни, в том числе финансы, было уже так переплетено, что Бобби и так считал себя мужем Сары. Завести еще один, очередной документ – что же, это не страшно. Мысль о жизни без Сары воспринималась как мысль о разводе. Это и решило дело: он любил ее, и мысль о расставании казалась невыносимой. Он был уверен, что и она его любит, но теперь выяснилось, что ему придется подстраиваться к Саре с выбором работы.
А Сара жаждала одного – выбраться в так называемый «настоящий мир». Что-то делать – это означало для нее, разумеется, изменение этого мира. Или по меньшей мере содействие изменениям! Ну, скажем, стать политическим обозревателем, пускай на краю света – только бы не прозябать в Беркли и долбить историю балбесам...
Как ни странно, Бобби все это не возмущало. Наоборот, он завидовал ее идеализму, потому что хорошо знал, что сам таковым не обладает. А Сара – она тоже все хорошо понимала и старалась зажечь его, найти стремление, которое он смог бы разделить с ней.
– Ты можешь многое, Бобби, – настаивала она. – Ты в совершенстве владеешь французским и русский знаешь гораздо лучше, чем думаешь. У тебя солидная подготовка по истории, ты жил в Европе – из тебя же должен получиться обалденный репортер! Даже зарубежный корреспондент, если какая-нибудь газета заинтересуется тобой настолько, что возьмет на себя дела с визами...
Убедить Бобби оказалось не так уж трудно. В самом деле, журналистов, хорошо знающих французский и умеющих объясниться по-русски, было в Америке не густо. Еще меньше было таких, кто вырос по ту сторону Атлантики и знал Европу всерьез, по собственному опыту.
– Это твой долг перед собой и перед твоей страной, Бобби! – нажимала Сара. – Средства массовой информации захватили гринго, а ты должен суметь выразить другую точку зрения. Было бы просто обидно, если бы ты загубил свои возможности в таком ученом клоповнике, как Беркли! У тебя ведь есть возможность действительно сделать что-нибудь путное!