Каталина де Амбель умерла в 1202 году в возрасте девятнадцати лет от рук собственного супруга. Она была дочерью в зажиточной семье, которая в одночасье начала беднеть, что вынудило родителей выбрать дочери мужа. Отец, дабы спасти их от разорения, заключил брачный контракт с овдовевшим старым богатым графом. Он был владельцем земель, где жила семья де Амбель, чье имя я стерла из своей памяти, забрав его ничтожную жизнь. Союз оказался кратким и горестным: в брачную ночь кровь окрасила стены поместья. А суд сеньора не выявил ни причастных, ни доказательств, и дело замкнули.

– А, – потянул священник и, подобравшись, улыбнулся. – Я настоятель этой церкви, святой отец Николас Мьер. Добро пожаловать в дом Господа, Каталина де Амбель.

Мужчина последовал к дверям, открывая их, и жестом пригласил меня внутрь. Держа сумку двумя руками, я кивнула и пошла за ним.

Высокие стены из толстых каменных блоков, покрытых лишайником, словно рассказывали о судьбе церкви, пройденной веками. Стрелообразные окна, украшенные цветными витражами, пропускали лишь крошечные лучи солнечного света, проникающего сквозь густой туман.

Внутри церкви царила тишина, нарушаемая только шорохом под ногами и скрипом деревянных скамеек. Алтарь, увитый паутиной и орнаментированный древними изображениями святых, словно ожил в свете свечей, отбрасывая длинные тени на стены.

Я внимательно осматривала окружающее меня убранство, медленно идя вперед по центральному нефу. Длинные кровельные балки над головой, словно корпус древнего корабля, возвышались к потолку, а ряды колонн по бокам, украшенные резными капителями с завитками и листьями, разделяли пространство на проходы.

У окон стояли деревянные скамейки для прихожан, со спинками, декорированными резьбой. К ним были пристроены небольшие скамеечки для коленопреклонения, обитые мягкими выцветшими подушечками. На полу виднелись следы былого великолепия: остатки мозаичного узора, частично скрытые ковром.

Впереди, над главным алтарем, возвышался величественный балдахин на четырех колоннах с богато украшенным куполом. Время тронуло и его, все требовало небольшой реставрации.

Стеклянный витраж в дальней части зала, рассказывающий о добродетелях и чудесах святых, переливался в свете теплого утреннего солнца, проникающего сквозь цветные стекла. Каждый луч, проходящий через окно, создавал волшебное освещение внутри церкви, наполняя пространство таинственным сиянием.

Амвон – возвышающееся место для чтения Священного Писания и проповедей, – украшенный искусной резьбой, занимал почетное место в левой части пресвитерия. Его резные панели, хоть и потрепанные временем, хранили следы былой красоты, а узор был частично стерт и требовал реставрации, но все еще намекал на некогда величественные библейские сцены.

Святые образа в темных окладах украшали стены, будто немые стражи, оберегавшие святость этого места. Их взгляды казались наполненными милосердием и благословением, олицетворяя веру и надежду каждого верующего.

В углах храма виднелись исповедальни с резными дверцами, а рядом со входом располагались чаши со святой водой, где прихожане могли благословить себя перед службой.

– Где я могу расположиться, отец Николас? – повернув голову к священнику, спросила я. Все это время мужчина с интересом всматривался в мой образ, будто искал что-то. Но как только наши взгляды встретились, его карие глаза пристыженно забегали.

– Гай! – воскликнул настоятель, – покажи сестре Каталине ее комнату!

Послушник суетливо выбежал из арочного проема и поспешил ко мне. Молча взял мою сумку и жестом пригласил следовать за ним.

Мы прошли в узкий коридор, скрывающийся за той самой аркой. Он был прохладным, с каменными стенами и потрескавшимися фресками. Гай вел нас до самого конца коридора, где расположилась тяжелая деревянная дверь с коваными петлями. За ней притаились помещения пристройки, здесь были жилые комнаты. Тут нас встретил большой камин в центре, который излучал приятное тепло, а вдоль стен располагались двери в личные кельи. В центре комнаты стоял массивный дубовый стол, за которым, судя по всему, собирались на трапезу, а рядом несколько простых деревянных стульев с высокими спинками.

Воздух был пропитан запахами огня и ладана. Гай, не обращая внимания на то, что я осматриваюсь, подошел к одной из дверей и, открыв ее, жестом пригласил меня в келью, которая теперь временно будет моей.

Серая комната. Стены, пол и даже пейзаж за окном – все было серым и таким привычным. Гай поставил мою сумку на скамью и поспешил удалиться, оставив меня в одиночестве.

Повернув замок, я закрылась, словно ограждая себя от внешнего мира. Спокойствие наполнило меня, когда я прижалась спиной к двери, уставившись в окно, где шторы были раздвинуты, позволяя естественному свету наполнять комнату.

Небольшая кровать на высоких ножках стояла у стены слева от меня. В противоположном углу находился простой деревянный стол, покрытый тонким слоем пыли. На нем лежала раскрытая книга с пожелтевшими страницами, словно кто-то недавно читал ее и внезапно отвлекся, покинув комнату.

Там же была умывальная чаша, наполненная водой, и небольшое зеркало висело на стене. Сундук для одежды стоял у изножья кровати.

С усталым вздохом оттолкнулась от двери, в короткий миг оказываясь у окна, и ловким движением руки задернула шторы. Все стало еще более тусклым, но лишь для человеческого глаза.

Подойдя к умывальнику, я наклонилась и зачерпнула в ладони ледяную воду, которой сполоснула свое лицо от пыли. Мое тело не ощущало жара и холода, а потому я даже не поежилась от температуры воды.

В воздухе витал слабый аромат лаванды от аккуратно сложенных белых полотенец, лежащих на кровати. Хоть что-то свежее в этой затхлости!

Капли стекали по лицу и впитывались в ткань апостольника, который я стягивала с головы.

– Ну здравствуй, – нахмурилась своему отражению я. В ответ на меня посмотрели серые, с металлическим отблеском серебра, глаза, которые будто светились в полумраке комнаты. На бледной коже ярким пятном распустились алые губы. А волосы, белые как снег, разметались по плечам небрежными волнами, брови такого же цвета аккуратной дугой располагались над глазами. Неестественными они были не всегда. Когда-то я была черноволосой красавицей с карими очами и фарфоровой кожей. Но это было слишком давно…

С возрастом тело обращенного вампира меняется в соответствии с его силой и способностями. Но зачастую цвет волос – это неизменная часть облика, в отличие от оттенка глаз. После обращения в вампира мои очи стали настолько светлыми, что мне было непривычно видеть свое отражение.

В процессе жизни мы развиваемся, мои изменения начали происходить, когда мой возраст перешел за черту шестидесяти лет от рождения по человеческим меркам. Седина медленно прорастала от корней, пока вся голова не побелела. Но все же изменения произошли не только внешне. Тот, кто меня обратил, рассказывал, что не каждому вампиру дарована особая способность. Мы обладаем мощью, превосходящей возможности сотни мужей, и это естественное свойство нашего вида. В старинных же церковных трактатах, которыми пользовались охотники, дар описывали как проявление колдовства и дьявольское начало.

Они встречались редко, и многие старшие вампиры стремились заполучить носителей этих способностей в союзники. Я помнила одного старого вампира, который частенько общался с моим хозяином и был достаточно близок с ним, его способность поражала воображение. Манипуляция крови – так называлась его сила. С помощью нее он мог создать оружие и сражаться, а мог использовать ее словно колья и пронзать ими тысячное войско.

Мой хозяин – так называют того, кто обратил, – не обладал ничем подобным, но был достаточно хитер, чтобы выкручиваться из различных ситуаций. Из-за этого шансы, что дар достанется мне, казались ничтожными. Правда, друг хозяина однажды сказал, что я способна чувствовать эмоции других и влиять на них. На шестом десятке узнать такое для меня стало большим потрясением, а мой хозяин был очень рад. Хорошо, что наши с ним пути разошлись и более никто, кроме меня самой, не властен над моей жизнью.