– Но общались же, – сказал Паша.

Катя отвела глаза.

– Да.

Она ещё что-то говорила, пока показывала ему, куда ставить обувь, и провожала на кухню. Паше было сложно сосредоточиться на её словах: слишком шумно закипал чайник, слишком часто в окно стучала берёза, слишком тусклый солнечный зайчик прыгал по клеёнке на столе. Катя кивнула на мягкий стул и Паша, сев, накрыл этот зайчик ладонью. Солнце мазнуло его по руке и совсем исчезло в облаке.

– У меня сырники почти готовы, – сказала Катя. – Мои фирменные. Будешь?

Паша не смог вспомнить, когда последний раз нормально ел.

– Десять минут, – пообещала Катя. – Будет очень вкусно.

Она сняла полотенце с глубокой миски, разогрела сковородку, слепила сырник. Творог уютно зашипел. Запахло ванилином с клубничным вареньем. Паша уставился на голубой огонёк газа на плите.

– Известно что-нибудь? – спросила Катя. – По поискам.

– Нет.

– А я думала, Шура тебе что-то…?

Паша пожал плечами. Он не знал, откуда она была в курсе, но не чувствовал себя в праве пересказывать их с Шурой разговоры.

На самом деле, Катя не хочет этого знать.

Она обернулась через плечо, но не стала ничего говорить. Хвост из тёмных волос качнулся вслед движению её головы; один локон завитком прилепился к футболке. Новый сырник – абсолютно такой же, как первый, – появился у неё в руках. Получалось здорово.

– Включить музыку? – спросила Катя, и Паша быстро кивнул. Возможность только слушать, а не говорить, была очень кстати.

Он даже не знал, зачем приехал.

Катя положила новый сырник на сковородку, перевернула первый румяным боком вверх, вытерла руки и потянулась к колонке. По кухне разлились зефирные звуки ксилофона. Пашу всегда было просто отвлечь музыкой: он попытался мысленно разложить мелодию на переборы. Катя, удостоверившись, что не нужно ничего переключать, вернулась к плите.

«Лазеры из глаз, трафик до луны…» – запел солист таким голосом, будто укладывал слушателей спать. – «Береги себя. Мы обречены.»

– Это Mujuice, оставляю?

«Ласковей тоска… вместе веселей… каждый день…»

– ...Да.

– Уже почти готово.

– Спасибо.

«Каждый день… каждый день…»

Паша только усилием воли смог заставить себя разжать челюсть. Всё нормально. Всё хорошо.

Просто песня не в его вкусе, а в Валином.

«Всё нормально, всё нормально, всё нормально…

Каждый день…»

Вот бы ему скинуть.

– Готово!

Сырники с хрустящей рыжей корочкой. На сломе – зефирно-мягкий творог. Паша уставился на тарелку, как будто она влетела на стол из окна, но в окне была только берёза.

«Лучшие друзья – палки и ножи; нечет или чёт, все наоборот…»

И лапа хищника у Паши на груди. Тяжёлая, как десять школьных рюкзаков.

И пахнет лесом.

«Потерпи ещё… будь проще и сильней… каждый юный день…»

– Спасибо, – выдавил Паша.

– Пожалуйста, – улыбнулась Катя. – Приятного аппетита.

«Всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально… каждый день».

Паша взял вилку и как-то неловко, неправильно воткнул её в творог. От тарелки шёл пар. Он пах ванилином и соснами.

Лапа надавила сильнее. Затрещали рёбра.

«…каждый день…»

Паша поднял глаза и встретился ими с Катей. Она ждала его реакции, стоя рядом со второй тарелкой в руках.

У лапы были когти.

Паша положил кусочек сырника в рот и улыбнулся. И правда – очень вкусно.

«…каждый день».

При первой же возможности Паша улизнул в туалет и долго стоял там над раковиной, отчаянно пытаясь проглотить то ли пробку из воздуха, то ли рвотный позыв.

Зря он приехал.

Катя не виновата. Она хотела как лучше. Сырники вон сделала. С вареньем.

А лесом всё равно пахнет.

У Паши по загривку побежали мурашки. Пульс участился – без причины, без основания. Чьё-то горячее, влажное дыхание обожгло шею сзади. Паша рывком обернулся, но никого не увидел. Дышать стало трудно. Жарко – холодно, жарко – холодно.

Из зеркала на него смотрел человек, которого Паша не узнавал. Два огромных серых глаза на бесцветном лице. Пропорции искажены. Черты лица неправильные, ломкие, с резкими углами. Кожа мертвеца. Бледная, желтушная.

Стук. Удар. Мёртвый воробей.

А рядом.

Кто-то.

Дышит.

Это прошло через несколько минут. Паша вытер о джинсы потные ладони, а потом понял, что лицо тоже мокрое. Волосы слиплись на лбу. Его трясло, зубы стучали друг о друга. Он хотел вытереться полотенцем, но ему стало стыдно, и он использовал капюшон.

В зеркале снова был он. Просто бледный и очень уставший.

Поддавшись секундному порыву, Паша поднял толстовку с футболкой. Всего пару минут назад ему казалось, что над сердцем должен остаться след. Давящая боль стала острой, а теперь фантомная рана ныла, как давно заживающий синяк.

Ещё никогда в жизни ему не было так страшно.

Когда он открыл дверь, Катя вскочила на ноги.

– Всё хорошо?

– Э-эмм… Да…

Но Катя ему, кажется, не поверила.

– А что? – всё-таки решился спросить Паша.

– Тебя не было полчаса, – сказала она.

Паша закусил язык. Это не может быть правдой, полчаса – это слишком много. Он же не мог пробыть здесь уже час?

Сколько он простоял над раковиной?

– Правда хорошо?

Катины глаза бегали по нему, как будто не могли решить, на чём остановиться. Паше захотелось, чтобы она про него забыла. У неё наверняка есть дела получше, чем с ним возиться.

– Я в порядке, – твёрдо, как смог, сказал Паша.

Катя фыркнула и опустилась на стул.

– Ага, – слабым голосом отозвалась она. – Конечно. Так я и поверила. Садись, чего стоишь.

Паша сел. Проще всего было делать, что говорят, – а не смотреть Кате в глаза.

– Все вы такие.

– Кто?

– Мужчины. – В ответ на его непонимающую паузу Катя вздохнула. – Всегда вы в порядке. Всё у вас хорошо. Жить будете. Плавали, знаете. И так сойдёт. Пустяки, ерунда. А потом у вас не простуда, а воспаление лёгких, и ногу пора ампутировать. Понимаешь?

Паша повёл плечом.

– Наверное.

– Я к тому, что… Паш. В твоей ситуации было бы ненормально быть в порядке. Если что, можно не терпеть, пока взорвёшься, а просто… поделиться, что ли…

Паша перевёл на Катю взгляд, и она запнулась. Как будто это так просто. Как будто это Пашин вариант.

Он пока ничего не сделал, чтобы заслужить чем-то делиться. Скорее наоборот.

В затянувшейся тишине берёза ещё пару раз ударилась о стекло.

– У нас с этим проще, – сказала Катя, и Паша заметил, что она обдирает лак с одного из своих ногтей.

Он не стал ничего отвечать. Его сырники остыли. Пар от них больше не шёл.

– Я всё думаю в последнее время… у девочек есть такая фишка, – сказала Катя, берясь за следующий палец. – Подруга подруге может просто так сказать, например, «я тебя очень ценю», или «люблю», или что-то в таком духе. Девочки обнимаются, в щёки друг друга целуют. В этом есть что-то такое… повседневное, понимаешь?

Паша мотнул головой: продолжай.

– А у парней такого нет, – сказала Катя и ненадолго замолчала. – Паш, я всё думаю про вас с Валей. Я бы… Нет, не знаю, что бы я чувствовала на твоём месте, но мне бы, наверное, было очень страшно осознавать, что мой друг пропал, а я ему никогда не говорила, как он сильно мне важен. Понимаешь? Но я вот что хотела тебе сказать… – Она перестала мучать ногти и заглянула Паше в глаза. – Я думаю, он знает.

У Паши защипало в носу и глазах, лицо горело. Он сглотнул, кивнул и решил на всякий случай ничего не говорить, а Катя не стала его заставлять.

– Хочешь… я какой-нибудь фильм включу? – спросила она после долгой паузы.