Маша проснулась, дрожа. Дотянулась до кружки с водой, стала пить, стуча зубами о край.
Она опять успела отпрянуть в последний миг…
"4 декабря, – записала она немного позже, когда пальцы смогли обхватить карандаш. – Непрямое продолжение. Я – всё то же изменяющееся существо без тела и без имени. То есть тело есть, но оно не имеет формы и границ. Но здесь все такие, и это никого не интересует. Зато отсутствие имени – позорно, теперь я это окончательно поняла. Похоже, что за обладание именем мне предстоит то ли поход, то ли испытание. Откуда-то я узнала, что раньше имя у меня было, но потом я его лишилась – не знаю, как именно. Вообще-то, может быть, этот сон навеян впечатлениями от вечернего просмотра материалов…"
Трёхмесячная изнурительная работа дала результат, близкий к нулю. По крайней мере, так сейчас кажется. Всем. Возможно, постепенно эксперты раскопают в этих «мультиках» что-то весомое… вряд ли.
Сто девятнадцать минут более или менее отчётливых движущихся картинок. Контурные фигуры, в которых с трудом угадываются люди. Этакий театр теней, который играет отрывки из пьес абсурда. Без звукового сопровождения. Требуется дать ответ на вопрос: кто убийца?
Впрочем, справедливости ради, следует сказать так: теперь мы точно знаем, что на борту невольничьего корабля что-то происходило – примерно с момента взлёта и до боя. И немного после боя, хотя люди уже погибли от декомпрессии. Кто-то живой оставался на борту и что-то непонятное делал…
Но кто это был и что именно делал, рассмотреть так и не удалось, хитрая марцальская прилада, «следоскоп», предназначенный для изучения следов давным-давно прошедших событий, не давал необходимого разрешения. Оставалась надежда, что коты если не поймут, то просто догадаются или вычислят – что же такое немыслимое произошло тогда, в памятном августе? Что заставило взрослых эрхшшаа тайком вынести малышей из готового к старту корабля и спрятать их в кустах (этот отрывок – единственный, на котором всё видно и всё понятно)? А потом на корабле…
"…старинный интерьер, но на полу толстый слой воды, медленно текущей из одной комнаты в другую, – продолжала записывать Маша. – В воде какие-то клубящиеся разводы. Паркет местами обычный, а местами мозаичный: помню пейзаж: берег, сосны, замковая башня, парусник, – всё примитивное, почти условное, но за этой условностью что-то скрывается. Потом я попадаю в зал с зеркальными стенами…"
Рука опять задрожала.
"Я вижу своё отражение, но, как всегда, не могу его ни запомнить, ни описать. Но, кроме себя, я опять вижу ту женщину, в нескольких зеркалах от меня. Она идет очень медленно, она грузная и неуклюжая. Я успеваю отвернуться и уплыть из зала с зеркалами, уверенная, что она меня не догонит…"
Бесполезно писать дальше, подумала Маша. И для психологов бесполезно, а подавно для себя. Всё равно не передать этого иррационального ужаса. Мать дико, до визга, до икоты боялась мышей… как можно было объяснить это весёлым деткам, откладывающим от матери же полученную мелочь на китайскую заводную игрушку? Никак не объяснить. То же самое теперь коснулось её самоё…)
Ещё минуту назад в комнате за красной дверью разве что не дрались – это Антон улавливал отчётливо, даже и не спинным мозгом, а попросту носом. Три раскрасневшихся мужика… батяня Данте против двух незнакомых в штатке – похоже было на то, что он их собирается бить, и бить крепко. Один, в клетчатом бесформенном костюме, грузный, лохматый, с пупыристым горбатым носом, мешками под глазами и кожистыми складками, похожими на вывернутые карманы, в тех местах, где полагается быть благородным бульдожьим брылям, – просто исходил паром и пытался вжаться поглубже в спинку огромного кресла; второй, достаточно молодой, невысокий и плотный, наголо бритый, светлоглазый, в сером свитере, который сидел на нём, как военный мундир, – про себя посмеивался, но при этом хорошо понимал, что мог получить по физиономии, и тогда возникли бы проблемы… Ну, а батяня был просто немеряно, фиолетово зол, зол на этих двоих и на что-то ещё, отдалённое, которое не здесь.
Однако при появлении гардов все потаённые контры пришлось быстренько задвинуть за шкаф. Взрослые всегда так делают.
Ну, не в том положении был Антон, чтобы уличать кого-то в скрытности… Так он и не уличал. Он просто видел.
– Докладывать не надо, садитесь, – вяло сказал серый свитер.
Геловани развернулся к нему всем корпусом:
– Так…
– Сорри. Прошу вас, Данте Автандилович, – любезно подставил его свитер.
– Ваше поведение, гардемарины, – не произнёс, а впечатал батяня – жирной печатью на приговоре о помиловании, – признано не преступным, а идиотским, что позволяет Школе взять вас троих на поруки и предоставить возможность начать всё с начала. С нуля. Однако контрразведка, – он не сумел скрыть неприязни ни в голосе, ни в кривом взгляде на серый свитер, – считает, что прощение вам нужно ещё отработать. Я так не думаю, но полагаю, что вы должны хотя бы выслушать, что вам скажут. Вот теперь – садитесь, – он кивнул гардам, боком сел на стул и, привалившись к спинке, стал смотреть в чёрное окно.
– Да, – нарушил тишину свитер. – Мы считаем, что у вас есть прекрасная возможность быть не просто прощёнными, а по-настоящему загладить свою вину…
Антон встал. Мысленно извинился перед батяней. Спасибо, батяня, но прятаться за тебя…
– Я готов, – сказал он.
– И я, – скрипнув стулом, вскочил Петька.
– Готов, – сказал Иван.
– Вот ведь дурачьё на мою голову, – простонал Геловани.
Свитер, похоже, был слегка озадачен.
– Даже не спрашиваете, как?
– Так точно, – рубанули все трое.
– Консенсус, однако… – хмыкнул клетчатый.
– Хорошо, – сказал свитер. – Итак, меня уже отчасти представили: я замначальника контрразведки флота капитан первого ранга Сергеев Нестор Кронидович, сокращенно – Некрон. Сейчас я дам вам самую общую вводную, а потом уже вместе решим, будем мы этим заниматься или же воспользуемся амнистией… Значит, так: в течение последних суток во многих – в очень многих – лётно-космических школах произошли волнения, и местами дело дошло до кровопролития и самоубийств. Этого было не так много, но всё же было. Требования предъявлялись такие: прекратить перепрофилирование учебных программ с военных на гражданские и вообще продолжать боевую подготовку, как будто в прошлом августе ничего не произошло. Мы и школьный персонал… наоборот: школьный персонал и мы, – смогли установить следующее: все зачинщики беспорядков в разное время садились на вынужденную посадку на базе Кергелен и проводили там несколько суток. По разным причинам – или поводам. Сейчас никто из них не знает, с какой целью они провоцировали эти беспорядки. Они действовали в каком-то порыве, иногда – почти в экстазе. Действовали квазиразумно, а некоторые – даже квазигениально. Вам это ничего не напоминает?
– А… потом? – спросил Иван.
– Потом – вялость, сонливость, апатия. Провалы в памяти.
– Ёжики в цвету! – брякнул Петька.
– Напоминает, – сказал Антон медленно. – Дня через два начнутся кошмары.
– Предложение, я думаю, вам понятно: совершить вынужденную посадку на базе Кергелен, – Некрон сказал это почти весело, но Антон почувствовал, что он при этом будто бы приподнял и перевернул тяжёлый камень. – Мы постарались не разглашать того, что узнали. Но не ручаюсь, что это у нас получилось. В общем, я совершенно не представляю, что вас там ждёт… Да? – он повернулся к клетчатому, хотя тот вроде бы ничего не сказал.
– Правильнее было бы ничего вам не говорить, а устроить что-то вроде побега из-под ареста, – проскрипел тот, криво улыбаясь. – Для естественности реакций. Но Данте Автандилович встал стеной… Боюсь, парни, что ничего вы оттуда не привезёте, кроме загара – там сейчас лето. Но попробовать мы должны… и причины очевидны. Ты продолжай, Некрон. Расскажи ребятам, какую дурь мы придумали и чего от них ждём.