— Был когда-то.
Я повесил шнурок на шею и шагнул в знакомый мир с чужим лицом. Пахло как в Останкине: пыль, тёплый пластик, горечь ламп. Из аппаратной ровный голос считал секунды — тем же тоном, каким их считают уже полвека. Разница была одна: маршрут здесь рисовал кто-то другой.
Ноги сами повернули к режиссёрской — двадцать лет студий приучают тело к дороге раньше головы. На пороге меня перехватил техник, развернул пропуск надписью вперёд и показал на пол: стрелки, а перед аппаратной — красная линия.
Статус на площадке: гость. Права: кресло, микрофон, стакан воды.
Обнаружена привычка хозяина эфира. Рекомендуется подавить.
«Стакан воды, булочка. Двадцать лет я решал, кому его наливать. Ладно, подавляю».
— А надпись покрупнее найдётся? — спросил я. — Чтобы моё прошлое величие тоже прочитало.
— Величие пусть сидит тихо, — добродушно оскалился техник. — Гостям сюда. В аппаратную — по приглашению.
Он довёл меня до стола. Я сел, убрал локти с прохода и задал три вопроса, с которыми двадцать лет встречал гостей сам:
— Какая камера на мне? Где я вижу ведущего? Как покажут конец времени?
— По инструкции положено смотреть в объектив с красным глазом… — начал он казённым голосом и сам махнул рукой. — Ладно, по-человечески. На вас вторая. Ведущий будет в мониторе у объектива, так что взгляд ляжет в кадр сам. Время кончается так: помощник поднимает лист с остатком, потом считает на пальцах — пять, четыре, три.
— Понял. Кабель ваш не трогаю.
— Учёный попался, — одобрил техник. — Обычно гости садятся прямо на него.
Свет лёг на стол, по другую сторону которого я простоял полжизни. Вчера в кабинете редактора лампа так же била в пустое кресло у стены. Сегодня кресло было настоящее, студийное, и сидел в нём я.
— Микрофон включён, говорите, — донеслось из-за стекла.
Я заговорил так, как привык вести передачу, — на весь зал.
— Тише, вас и так слышно, — поморщился звукорежиссёр. — Убрал четыре деления. Вы привыкли заполнять зал, а наш зал умещается в наушниках. Скажите что-нибудь тихое, будто секрет.
— Секреты продаются отдельной строкой, — сказал я вполголоса.
— Вот так и держите. Завтра микрофон вас полюбит.
На рабочем экране появилось молодое лицо Распутина, и из чужого горла прозвучал мой голос — тёплый, знакомый до морока, до дрожи в пальцах. Теперь я знал, каким меня получит камера завтра вечером.
Потом на площадку вошёл штатный ведущий — человек сетки, с листом хронометража в руке и видом спасателя, которого вызвали к чужому утопающему.
— Вашу минуту я посмотрел, — кивнул он с порога. — Дважды, с карандашом.
— Редактор предупреждал, что режете вы жёстче него, — ответил я. — Режьте заранее, на бумаге. В эфире резать поздно.
— В эфире резать буду я, это запомните сразу, — он сел и развернул лист. — Свадебный почерк вижу. Завтра посмотрим, чего он стоит под таймером.
Я положил перед собой две карточки: «Моя угроза» и «Закупка». Взгляд ведущего задержался на первой — на секунду дольше вежливого.
— С неё и начнём, — сказал я. — Самую тяжёлую реплику проверяют первой.
Он взял карточку двумя пальцами и поставил перед собой на ребро, как фишку, которой ходят первой. Впервые за много лет кто-то другой решал, с чего начнётся мой эфир. Оказалось — терпимо. Даже интересно.
У буфета, с кофе в руке, я перечитал ночную переписку. После четверговой смены написал Марине: «Студийная встреча позади. Долг помню. Следующий разговор — после эфира». Ответ пришёл одной строкой: «Принято. Руки держи на столе, Распутин».
Руки я держал на стаканчике с кофе. Будем считать, что засчитано.
До общей пробы оставался час, и у буфета меня отловил продюсер — живой, быстрый, с папкой проекта под мышкой.
— Пять минут на будущее, — он подвёл меня к рабочему монитору в углу. — Барный блок вашего пилота. Ольга на связи?
Ольга была на связи. «Парус» за её спиной ещё дремал, а станция уже стояла собранной: стекло рядами, шейкер на месте, розмариновый настой в мерной ёмкости, полотенце уголок к уголку.
— Станция собрана, — доложила она с экрана. — Готовой объявлю, когда скажу. Ты пока смотри и учись молчать.
— Так вот, — продюсер постучал по папке. — Ольга же часть вашего образа. Ведущий у стойки, за спиной работает напарница — готовая картинка. Впишем её выход и станцию в вашу общую стоимость. Одной строкой, дёшево и сердито.
Продюсер проекта. Ценность команды: в составе образа ведущего.
Вероятность отдельного барного участка: 14%.
«Четырнадцать, булочка. Он записал Ольгу в мебель. Сейчас посмотрим, как мебель смешивает коктейли».
Ольга на экране поставила шейкер на стойку — стук долетел даже через связь, металлический, с характером.
— Права продавать её приложением к моему лицу у меня столько же, сколько у вас, — сказал я. — Ноль.
— Декорация и есть приложение, Дмитрий, — продюсер развёл руками. — Зритель покупает ведущего. Станцию он терпит.
— Тогда вопрос по работе, — Ольга подалась к камере. — Кто наливает, пока ты болтаешь? Ты ведёшь разговор, а выдача стоит столбом.
— Вот поэтому нас двое, — ответил я. — Проверим прямо сейчас: пять минут живьём, камера у нас есть.
Продюсер приподнял бровь, кивнул помощнику — таймер на пять минут — и устроился у монитора.
— Только учтите: камера любит тех, кто умеет улыбаться.
Ответ про улыбки и цену чужого труда уже стоял у меня на языке. Я подержал его секунды три и проглотил. Навык на этот раз молчал — справился я сам.
— Ольга, покажи улыбку, — сказал я.
Она повернулась к объективу и выдала безупречную рекламную улыбку — над пустым стаканом, ровно на три секунды, как в обучающем ролике. Помощник прыснул за камерой.
— Вот это камера любит, — сказал я продюсеру. — А теперь смотрите работу. Ольга, гость у стойки просит освежающее, но с характером.
— Характер даём цедрой, свежесть — льдом. — Она уже работала: бокал, лёд, мерная ёмкость. Смотрела на стекло, объектив оставляла мне. — Про состав спросит — отвечаю я.
Я вёл разговор с воображаемым гостем: откуда пришёл, какой выдался день, почему именно с характером. Ольга собирала напиток и вступала, когда разговор доходил до её территории.
— Гость спрашивает, зачем цедру обжигать, — передал я.
— Чтобы вкус начался раньше первого глотка. — Она провела огнём над коркой, и запах долетел бы до зала, будь здесь зал. — Отвечаю, пока он держит паузу.
Готовый бокал лёг на стойку к самому концу отсчёта. На мониторе работали двое: один с разговором, вторая с бокалом. Декорацией не стоял ни один.
— Стоп, — продюсер поднял руку, открыл папку и вписал строку. — Отдельный барный участок. Своя строка, своя цена.
— Цену Ольга назовёт сама, — сказал я. — И ещё: Костя, наш человек со съёмкой. На технический участок, отдельной договорённостью.
— Смету увижу — цену назову, — Ольга подняла палец. — И, Дима: мой шейкер в кадре руками не трогать.
— Обе строки оставляю для торга, — продюсер закрыл папку. — Поторгуемся после эфира, когда цифры наберут вес.
Ольга кивнула мне — коротко, деловито — и отвернулась к станции: пятничная смена ждала её раньше нас всех. Торговаться за свою цену она будет сама. И, подозреваю, лучше меня.
Около одиннадцати редактор позвал меня в монтажную — тесную комнату с двумя экранами и запахом крепкого кофе. На большом экране стояла нарезка: моё утреннее «да», три раза подряд, без вопроса и без всего остального. После такого монтажа верить остальным моим словам было бы просто незачем.
— Смотрится сильно, правда? — редактор откинулся, как ремесленник над чистой склейкой.
— Сильно, — признал я. — Моя худшая фраза три раза подряд. Рекламодатели за такую частоту платили бы втройне.
— И не спрашивайте, зачем я так собрал, — он не стал дожидаться вопроса. — Дадите зрителю короткое — он сам соберёт именно так. Пусть лучше это сделаю я у себя, чем чужая монтажная у себя.