— Тогда собирайте до конца. Вопрос целиком, мой ответ следом, обе карточки рядом. Угроза — в вашей суженной формулировке: близкий человек. Имена и адреса остаются в закрытой части.
Редактор провёл пальцем по таймлайну, и нарезка обросла контекстом: признание первым, следом мой ответ.
— Карточка закупки, — я перешёл ко второму экрану. — Пишем, как в заключении. Маркер примеси в порции совпадает с прежним заключением лаборатории. Тот же маркер — в трёх складских бутылках «Праздника». Рядом — отправка от «Праздника» и приёмка «Пятого угла», это подтвердили обе стороны.
— Откуда примесь — оставляем открытым, — редактор работал быстро. — Вывод про всю партию вычёркиваю, остаётся порция. Вещество называем?
— Вещество и лабораторию — за кадр. Экран держит совпадение и маршрут, больше ему знать рано.
Потом он открыл опубликованный ответ «Пятого угла» — на те самые вопросы, что ушли за моей подписью, — и прочёл вслух, по слогам:
— «Управляющий выбрал „Праздник“ самостоятельно; согласование с Седовым не требовалось». Свежая публикация. Раньше, чем мы закончили сверку.
— Смело, — сказал я.
— Или торопливо. Эфир покажет.
— Поставьте рядом их рекламу.
Он запустил ролик сети: розмарин, обожжённая цедра, «как в том самом эфире», цена вдвое ниже. Моё имя бодро торговало чужим стаканом.
— А реклама тут при чём? — редактор покосился на меня.
— При том, что сеть называет проверку моей местью и в то же время продаёт похожий напиток моим именем. Пусть зритель увидит обе бумаги рядом и решит сам.
— Ладно. И ещё: сеть прислала представителя. Он вправе отвечать за это заявление — вплоть до исправления. Я проверил.
— Тогда фразу оператора ставим рядом с полной страницей согласования. Обе целиком.
Представитель вошёл в ту самую минуту — вежливый, сухой, с папкой под мышкой. Взял у редактора обе страницы и прочёл их от первой строки до последней.
— Материалы изучил, — он сложил листы в стопку. — Предлагаю обсуждать законность закупки: разрешение получено, процедура соблюдена, вопрос исчерпан.
— Законность обсудим, — согласился я. — Сначала другое: оператор оставляет свою фразу или исправляет? Решать вам, вы для этого и приехали.
— Окончательную формулировку я оставлю эфиру, — он помолчал, как дипломат перед подписью. — Порядок «заявление рядом с документом» принимаю. А вот отметка об отсутствии ответа звучит жёстко.
— Жёстко звучит молчание рядом с двумя страницами. Отметка говорит только одно: ответа не было.
— Закрепляю, — редактор отметил в раскадровке. — Нет ответа — отметка стоит на экране. Обе стороны предупреждены.
— Предупреждён. — Представитель кивнул один раз и перевёл взгляд на меня. — Вопрос с моей стороны, Дмитрий. Ваше признание в начале программы — это цена входа или декорация?
— Признание. Остальное пусть решит зритель.
— Умная конструкция, — он убрал листы в папку. — Эфир её проверит.
Он вышел. Редактор посмотрел на часы.
— Проба в двенадцать. Успейте к креслу, Распутин. И принесите мне красивый тайминг.
К полудню площадка собрала всех: ведущий с листом хронометража, редактор у монитора, помощник с секундомером, представитель в кресле для ответа. Свет лёг горячим столбом на гостевую сторону стола — мою сторону.
— Пишем, — редактор поднял руку. — Запись останется в редакции, сегодня учебный прогон. В эфир пойдёт только завтрашнее.
— Ну что, — ведущий глянул на меня поверх листа. — Свадебный микрофон наконец попал к взрослым людям.
Ответная колкость сложилась сама — отточенная, бьющая точно в сетку его программы. И осела, как вода в песок: челюсть отпустило раньше, чем я открыл рот.
Навык «Иммунитет к провокациям»: импульс ответной личной колкости погашен.
«Спасибо, булочка. Хотя эту было жалко — хороша была, зараза».
— Включите отсчёт с первого вопроса, — попросил я.
— Учёный гость, — ведущий кивнул помощнику. — Таймер по сетке. Я спрашиваю, вы отвечаете, представитель говорит со своего места. Вопрос первый. Вы угрожали, используя близкого человека?
— Отвечу полностью, но зрителю нужен контекст, — начал я. — Мои документы были под давлением, паспорт висел на чужом решении, сроки сжимались по неделям. Папку о моих документах в своё время принёс к стойке Седов…
Говорил я гладко, по привычке, а время текло вдвое быстрее слов.
— … и когда я понял, что длинный разговор исчерпан, выбрал короткий рычаг. Паспорт, сроки — всё это объясняет дорогу. Но рычаг выбирал я сам. А согласование Седова, кстати, стоит в документах закупки, о которой город ещё услышит, и…
Помощник поднял лист с остатком времени. Цифра на нём была маленькая. Второй темы в этой пробе уже не было.
Хронометраж первого захода превышен.
Второй предмет: вне слота.
«Вижу, булочка. Двадцать лет я обрывал гостей, которые так делали. Теперь обрываю себя».
— Стоп, — сказал я. — Новый заход.
— Что случилось? — ведущий опустил лист.
— Моё оправдание только что съело тему, ради которой я приехал. Вчерашняя минута в пустой комнате и минута под светом, с живым собеседником, — разные минуты.
— Складно и долго, — заметил редактор от монитора. — Эфир такое режет первым.
— Поэтому режу сам. Лучше на пробе, чем в эфире.
— Секундомер по нулям, — ведущий повернулся к помощнику. — Заход второй. Вы угрожали, используя близкого человека?
Я выдержал паузу — дорогую, как велел редактор.
— Да. Угрожал. Использовал близкого человека как рычаг в своём споре. И отвечаю за это сам.
Следом я сказал одну фразу-мост — из трёх вчерашних выбрал самую короткую, к документу, который угроза прикрывала. И замолчал: переход был за ведущим. Дальше я заговорил, только поймав его взгляд.
— Минута ноль восемь вместе с мостом, — помощник сверил секундомер. — Слот держится. На ответ второй стороны время остаётся.
— Паузу перед «да» оставляем, — ведущий провёл черту в листе. — На ней зритель и поверит. Завтра — точно так же, с той же паузой и тем же мостом.
Он смотрел на свои часы дольше, чем требовала работа, — как на циферблат, который вдруг показал правду.
— Теперь мой вопрос, — представитель поднялся из кресла. — Последнее слово по всей теме — за мной. Защита закупки должна прозвучать целиком и закрыть выпуск.
— Законность получает полное время, говорите всё, что считаете нужным, — ответил я. — Но блок закрывает итог ведущего. Последнее слово в программе — за программой.
— Если моё слово прозвучит последним, зритель примет его легче.
— Именно поэтому.
— Проверим на вашей версии, — редактор подался вперёд.
Представитель проговорил защиту: разрешение получено, процедура соблюдена. Ведущий выслушал и начал закрывать разговор. Я поднял карточку «Закупка», запустил на телефоне секундомер и проговорил свой вопрос одними губами, глядя на цифры.
— Шесть секунд, — показал я экран редактору.
— Что там? — спросил ведущий.
— Вопрос о разрешении. Одна фраза после вашего итога. Вслух он прозвучит завтра, в первый раз.
— Шесть секунд на вопрос, который вы прячете даже от меня, — ведущий поднял бровь. — Дерзко.
— Короткий вопрос сложнее испортить. Особенно если ни разу не произносить его заранее.
— Ставлю после итога о законности, — редактор записал в раскадровку. — Представитель предупреждён.
— Предупреждён, — тот сложил листы ровной стопкой. — Отвечу в эфире.
Помощник потянулся собирать мои карточки со стола.
— Оставь, — ведущий остановил его ладонью. — Хронометраж переписываю. Старый — в корзину.
Он зачеркнул свой порядок одной линией и вписал мой: признание, мост, документ, ответ, итог. Впервые за утро мои листы остались лежать на столе по просьбе другого ведущего.
— Петличку, — техник подошёл сбоку. — Провод казённый.