Рука сама накрыла микрофон ладонью. Я поймал себя на этом жесте, усмехнулся и отдал.
— Возвращение в профессию — пока напрокат. Вместе с проводом.
Ведущий засмеялся в голос.
— Завтра посадка за час до эфира, гримёрка ваша. Таймер будет настоящим.
В кабинете редактора пахло кофе и свежей печатью. Передо мной лёг порядок завтрашнего выпуска.
— Первые слова ваши, про угрозу, — редактор показал верхнюю строку. — Дальше: обеим сторонам одинаковое время на ответ, проверенное остаётся в выпуске, полная запись хранится у нас. Отказался отвечать — отметка рядом с вопросом.
Я перечитал свою короткую фразу — ту, что завтра скажу городу, — и подписал лист.
— Завтра эту строку услышит весь город, — редактор убрал лист в папку. — И мы оба будем помнить, кто её выбрал.
— Выбрал я. Вы её только напечатали.
Порядок выпуска подписан. Первая строка: признание.
Вероятность, что город дослушает до второй темы: 58%.
«Пятьдесят восемь, булочка. Вчера было пятьдесят два. Ещё пара таких проб — и меня начнут дослушивать даже тёщи».
Продюсер ждал у двери — с папкой и цифрами, которые уже успели улечься у него в голове.
— Сто пятьдесят за выпуск, — он раскрыл папку. — Разработка и ведение одного выпуска. Половина авансом, после подписи и зачисления. До эфира денег в этой смете нет: проект есть, касса прежняя. Покажите, что внутри.
— Один гость у стойки, — начал я. — Он выбирает вкус, вкус задаёт тему, а дальше разговор идёт к его личному решению. Барный блок ведёт Ольга — со своей станцией и своей ценой.
— А если гость молчит?
— Молчание тоже вкус. Из него делают подачу.
— Ольга ведь поучаствует по-дружески? — продюсер тонко улыбнулся.
— У вас в смете есть строка «дружба»?
— Есть бюджет и улыбка бухгалтерии, — он хмыкнул. — Понял: дружба у вас отдельной платной строкой. Утренний участок её подтверждаю. И смотрите: в субботнем выпуске будет окно — двенадцать минут записанного сюжета о городских мастерских. Пока он идёт, успеем подписать.
— Что подписать — пилот или гостевое кресло?
— Канал решит после эфира, — продюсер закрыл папку. — Смотреть будем на цифры и на вас.
В «Парус» я ехал с запасом, как обещал Ольге: автобус полз через дневной центр, и до шестнадцати оставалось сорок пятничных минут. Второй автобус терпения не понадобился. У входа я сохранил в телефоне снимок подписанного порядка; в календаре рядом с ним стояла суббота, девятнадцать часов.
За дверью звенело стекло: за стойкой уже хозяйничала Ольга.
— Вернулся раньше четырёх, — доложил я с порога.
— Вижу. — Она подала фартук через стойку. — Завтра тебя слушает город. Сегодня слушаю я. Наливай.
Я завязал фартук и встал на своё место рядом с ней. Завтра мою первую фразу услышит город. Сегодня я наливал тем, кто услышит её только завтра.
Глава 8
Дорогу до студии я теперь знал наизусть, но в субботу всё равно вышел из дома по календарю, с запасом. Перед выходом написал Марине, как условились:
«Еду в студию. После эфира — как договорились».
Ответ пришёл, пока автобус тянулся через выходной центр:
«Жду».
Одно слово. А весило больше иного часового разговора.
К посадке я приехал за час. Гримёрка встретила тёплым светом и запахом пудры, и там же, под кисточкой, я второй раз посмотрел утренний дубль — тот самый, что берёг для этой минуты.
— Потеете? — гримёрша похлопала меня по плечу. — Пудра сегодня крепкая, эфир длинный.
— От удовольствия. Давно не сидел с этой стороны стола.
— За час вас ещё трижды припудрят. Терпите, гость дорогой.
У гостевого монитора уже стояли Ольга с Костей: субботу в «Парусе» держали Стёпка с Пашей.
— Ну что, город? — Ольга кивнула мне. — Помахать тебе в объектив или застесняешься?
— Машите в обе руки. Должен же в этой студии хоть кто-то болеть за домашнюю команду.
— Будем болеть молча, как за сборную на выезде, — Костя поднял телефон. — Архив «Как мы смотрели Диму в телевизоре».
В девятнадцать ноль-ноль ведущий открыл выпуск и представил участников: гость, штатный ведущий, представитель сети с правом ответа. На экран за креслами лёг текст моего сообщения — одни слова, строка за строкой. Фотография входа осталась в закрытой части: редакция сдержала слово, а значит, и я своё перед Верой. Мне включили микрофон.
— Первая минута ваша, — сказал ведущий и посмотрел мне в глаза. — Вы угрожали, используя близкого человека?
Слово в слово, как на пробе. Я выдержал паузу — ту самую, которую ведущий заранее оставил в хронометраже. Руки лежали на столе.
— Да. Это был шантаж. Я использовал близкого человека как рычаг в своём споре — человека, которому этот спор чужой, — и напугал её своим сообщением.
Навык «Аура диктора» активирован (радиус 10 метров).
За пределами радиуса действует только сказанное.
«Десять метров, булочка. На большее город, видимо, не наработал. Ничего, за десятым метром пусть работают слова».
В этих десяти метрах зал перестал перешёптываться. Дальше «Аура» кончалась, и там оставалось только сказанное. Я отсчитал про себя три секунды и дал признанию догореть.
— Расскажите, что вас довело до такого решения, — ведущий открыл знакомую дверь. За ней лежала готовая исповедь — паспорт, сроки, трудная жизнь, — длиной ровно в слот.
Я эту дверь закрыл.
— Отправил я. Она отказалась участвовать в программе, это её решение. За угрозу отвечает человек у этого микрофона.
— Вы лишаете программу привычного скандала, — в голосе ведущего проснулась профессиональная досада человека сетки.
— Считайте это первым профессиональным сокращением моей собственной дурости.
Зал засмеялся — сначала первые ряды, потом задние. Ведущий глянул в лист, нашёл заготовленный уточняющий вопрос и отодвинул его краем ладони.
— Такие сокращения эфир переживает. Дальше — вторая тема.
Редактор вывел на экран обе карточки рядом: «Моя угроза» и «Закупка». Представитель сети наклонился к микрофону — вежливый, сухой, с листом своей защиты.
— Сначала решим, можно ли верить человеку, который только что признал шантаж.
Я повернулся к нему всем корпусом. Карточка «Закупка» лежала передо мной лицом вверх, на виду у камеры.
— Верить или нет, зритель решит по документам. Говорите.
— Программа сегодня опирается на слово человека, который только что признал шантаж, — гладко начал представитель, держа камеру в поле зрения. — А за этим словом стоит проверка, собранная нашим конкурентом. Городу показывают месть, обставленную документами.
Перед посадкой Ольга успела передать свежее: гость у Стёпки снова размахивал рекламой «как в том самом эфире» и требовал цену вдвое ниже. Пока я сидел здесь, у той стойки торговали моим именем.
— «Месть» — удобное слово, им можно накрыть что угодно, — сказал я. — Вопрос простой: что именно о товаре опровергло моё признание? Дата отгрузки? Подпись приёмки? Маркер в порции? Назовите один пункт — проверим вместе.
— Всё это собрано заинтересованным человеком, — представитель сложил лист вдвое. — Зритель вправе знать, кто собирал.
— Зритель знает: человек у этого микрофона, с признанием в первую минуту. Осталось услышать пункт. Один, любой.
Молчание продлилось на полторы секунды дольше профессионального. Этого хватило.
— Пункт покажет экран, — ведущий кивнул через стол. — Выводим проверенное.
На экран легли две колонки. В первой: маркер примеси в порции совпадает с прежним заключением лаборатории; тот же маркер — в трёх складских бутылках «Праздника». Во второй: отправка от «Праздника» и приёмка «Пятого угла», подтверждённые обеими сторонами. Я дал кадру постоять, потом сам очертил его границу:
— Экран говорит про одну порцию. Откуда в ней примесь, ещё предстоит установить. Остальной товар — отдельная проверка, она впереди. Мы показываем ровно столько, сколько проверили.