Захлопали так, что стекло на столах отозвалось мелкой дрожью. Валентина Петровна присела довольная — и тут же поднялась снова.
— А строку мою дадите?
— В эфир. Зачитывайте.
— «Жилец заводной, здоровается всегда, перцем делится», — прочла она и сложила листок вчетверо. — Две минуты, как заказывали.
Приготовленная речь уместилась в одну строку — и вышла точнее любой длинной. Дальше слово пошло по Костиной очереди: каждому хватало на пожелание и на шутку.
— Чтобы стойка всегда держала хороших людей, а хорошие люди — стойку! — постоянник с дальнего стола поднял кулак, и ряды отбили ему ладонями.
Поминки потихоньку превращались в интервью. А интервью я вести умел.
Около тринадцати сорока Костя дал вторую отбивку.
— Время, командир!
Я оставил микрофон в стойке и взял с угла станции первый поднос «За здравие»: широкие низкие стаканы, янтарь одна порция к одной, стекло ещё запотевшее от холода. Над подносом стоял запах ягоды. Ольга выставила второй.
— Партия в форме? — спросил я.
— В форме и в смете. Смотри, чтобы программа тоже.
Гости брали стаканы осторожно, крутили на свет.
— Это что за красота? — с середины зала подняли стакан под лампу.
— «За здравие». Цвет — заслуга Ольги. Я несу, она творит.
— А попробовать заранее?
— Заранее пробуют ведущие. Должностная привилегия.
Зал рассмеялся и притих — репетировал тост раньше команды. Я вернулся к микрофону.
— Теперь коротко, зачем мы здесь. Одно имя оказалось связано с двумя людьми. Сегодня это выясняют по бумагам — тем, что писались в свой день, своей рукой и своей печатью.
— Паспорт-то вернут? — спросили слева.
— Вернут порядок. Паспорт к нему приложится.
Утром мы прошли этот переход в пустом зале: фраза, щелчок, карточка. Теперь за моей спиной сидели люди, а в углу зрения тикали красные цифры.
Я прикрыл микрофон ладонью и глянул на пульт. Костя отогнул палец: «вернётся» — и клавиша.
— Ведущий отлучится на минуту по личному делу и сразу вернётся к вам.
На слове «вернётся» щёлкнула клавиша, и на экране встала карточка: «Два человека с одним именем. Кто из них жив?» Зал притих и начал читать — медленно, с переспросами через стол. Не зря Костя брал шрифт на два размера крупнее.
— «Кто из них жив»… — прочла Валентина Петровна вслух и прижала сложенный листок к груди. — Димочка, это про тебя?
— Про имя. Отвечу после паузы.
«Нехорошо оставлять гостей одних», — сказал мне в полдень придавленный голос. Я обвёл зал взглядом, как перед рекламной паузой обводят студию: Костя за пультом, одним глазом в мониторе, другим на входе; Валентина Петровна с листком у сердца; Ольга с подносом и лицом человека, мимо которого не пройдёт ни один лишний стакан. Одних я их не оставлял. Я оставлял их с лучшей сменой, какая у меня была.
Я отдал Ольге второй поднос — дальние столы, — забрал из сумки у пульта папку и вышел за дверь.
Коридор встретил тишиной, запахом мойки и дневным светом из окна в торце. Я положил папку на подоконник — холод стекла прошёл сквозь картон в пальцы — и рядом телефон, экраном вверх. За стеной гудели гости, глухо, как вода за стеклом.
Телефон дзынькнул. Тот же номер, что звонил в полдень:
«Отзовите обращение сейчас. Вопрос решится частным порядком».
Время он выбрал точно, как хороший выпускающий: удар в паузу, когда ведущий за кулисами. Про тринадцать сорок пять знали трое — я, Костя и канцелярия. Значит, уши у него сидели там же, где лежало моё обращение.
«Почему именно сейчас?» — написал я.
Ответ пришёл раньше, чем телефон успел остыть в ладони:
«Через пятнадцать минут частного выхода у вас уже не будет».
Осталось: 2 часа 17 минут.
«Два таймера на один день, булочка. У него пятнадцать минут, у тебя два часа. Верить стоит тому, кто не торгуется».
Отвечать я не стал. Своё «обращение остаётся в работе» он уже слышал в полдень, а повторять ответ шантажисту — всё равно что второй раз объяснять анекдот.
Я заглянул в зал через щель приоткрытой двери. Гости читали карточку, стаканы стояли полными. Костя перехватил мой взгляд и чуть заметно кивнул на вход: чисто. У дальнего стола Валентина Петровна сидела вполоборота, чтобы дверь была на виду. Двое самых бдительных людей в городе караулили моих гостей, и угроза посредника пока оставалась словами.
Телефон завибрировал видеовызовом — и в ту же секунду дверь за спиной открылась. Соколова вышла и прикрыла её плечом; гул отрезало, как эфир тумблером.
— Закончим на тосте, пока зал доволен, — сказала она хозяйским полушёпотом и повертела пальцем в воздухе: закругляйся. — В четыре смена. Бумаги дождёшься после.
— Елена Викторовна, после меня может и не быть. — Вызов гудел у меня в ладони. — Две минуты. Потом эфир ваш хоть до утра.
Она посмотрела на телефон, на папку, на моё лицо. Палец замер на половине круга.
— Две, — сказала она и осталась стоять у двери.
Я принял вызов. На экране появился исполнитель из полудня: тот же пиджак, то же собранное лицо человека, который сверяет чужие судьбы по графику, за плечом белел пустой кабинет.
— Подтверждение заявителя, — начал он без приветствия. — Паспорт в кадр.
Я поднял к объективу раскрытый разворот. Подоконник холодил запястье.
— Прочтите текст ответственности. Затем подпись в поле.
Текст я знал с полудня, но прочёл вслух, по привычке ведущего, — ровные абзацы до пустого поля. Провёл пальцем по экрану. Подпись легла криво, как автограф на кассовом чеке в час пик. Отправил.
Исполнитель опустил глаза на свой монитор.
— Подпись не принята. Поле не распознало ввод.
— Повторить можно?
— Можно. Окно закрывается в тринадцать пятьдесят, — он глянул на часы. — Сейчас сорок восемь.
Две минуты. Пальцы вдруг стали чужими — то ли от холодного стекла, то ли оттого, что всё решалось одним движением. Полчаса назад я шутил с залом про перец, а теперь не мог расписаться под собственной жизнью. За спиной Соколова переступила с ноги на ногу.
«Ну давай, булочка, скажи что-нибудь ободряющее».
Система промолчала. Впервые за неделю — и как раз когда я сам попросил.
Я вытер палец о брюки и положил телефон на подоконник, чтобы не плясал в руке. И тут сверху съехала плашка уведомления — прямо поверх поля для подписи:
«Тринадцать сорок восемь. Ещё не поздно».
Он знал даже минуту. Холодок прошёл по спине и уселся под лопатками, там же, где сидел утром при рассказе Валентины Петровны про машину без фар. Я смахнул плашку в сторону, как муху с тарелки, и расписался медленно, с нажимом, как в первом классе. Отправил.
Исполнитель смотрел в свой монитор так долго, что я успел услышать, как за дверью звякнул чей-то стакан.
— Подпись принята. Окно подтверждено. Ответ по двум критериям — к половине третьего.
— До ответа.
— До ответа, заявитель.
Экран погас. Я выдохнул — оказывается, всё это время держал воздух. Соколова так и стояла у двери с поднятой рукой.
— Это и были твои бумаги? — спросила она.
— Это и была моя жизнь, Елена Викторовна. Теперь можно и к тосту.
Она хмыкнула, опустила руку и ушла в зал первой.
Я вернулся в зал. Карточка висела на экране, гости перечитывали её в третий раз — медленно, с присвистом, как читают ценники в дорогом ресторане. Кто-то уже снимал её на телефон.
— Никого, — шепнул Костя, не отрываясь от пульта. — Ни в сером, ни в каком. Ты чего белый такой?
— Подпись с первого раза не прошла.
— А со второго?
— Со второго я живой. Предварительно.
Костина камера смотрела в зал чёрным глазом объектива.
Я посмотрел в этот глаз и вспомнил прошлый понедельник. Меня связали с тёзкой не по ошибке — вручную, отдельным запросом. Похоронили по заявке. «Спросите потом, когда будете живы», — посоветовал исполнитель. Только тот, кто сумел тихо положить меня в одну строку с покойником, так же тихо мог потерять и подпись, и всё обращение. Дело на Эдика после «Версаля», по словам Ковалёва, тоже завели вечером, а к утру оно потерялось вместе с объяснениями свидетелей. Бумага любит тишину. Значит, тишины не будет.