Цену я знал со свадьбы: имя, сказанное перед публикой, Система считает отдельно.
— Костя, камеру на меня. Средний, зал в поле.
— Всегда готов, командир!
Зал почувствовал смену кадра, и стаканы замерли на полпути.
— Дмитрий Распутин, заявитель. Это обращение подал я, бумаги собирал я, и за каждую строку отвечаю я.
Публичная роль носителя зафиксирована: заявитель.
Кармическая привязка: 10% → 13%.
Жар прошёл по шее и встал звоном в ушах. Программа в пальцах смялась пополам. Я переждал три секунды, пока выровняется голос, — и тянулись они дольше любой рекламной вставки.
— Ответ придёт к половине третьего. Проверю его сам — и объявлю вам первым.
«Три процента за роль, которую выбрал сам. Дорого, булочка. Зато моё».
— Вот это по-нашему! — крикнул кто-то из постоянников, и ближние столы ответили дробью по столешницам.
Соколова у стойки коротко кивнула.
— Продолжай, ведущий. И про смену помни.
Я взял свой стакан, оставленный у микрофона, — стекло успело согреться под лампами.
— Пока бумаги выясняют, жив ли я, давайте проверим, хороши ли поминки. «За здравие». Сначала ягода, потом горечь, сухой финиш. За здоровье пришедших.
Стакан взлетел точно на «пришедших», и следом поднялся весь зал. Стекло звякнуло о стекло.
— За хозяина! — крикнули слева.
— Хозяину уже налито. За пришедших.
— Дима, а кто второй-то человек? — осторожно спросили из-за среднего стола.
— Тёзка. У него остались мама и сестра, так что его данные — в закрытой проверке. Вам — мой путь, как обещал.
— Ольга, что там внутри-то? — с дальнего стола потрясли стаканом.
— Ягода и ноль градусов. Остальное — станционная тайна, — отрезала Ольга, не сбавляя шага.
— Димочка, вкусно же! — Валентина Петровна пригубила и закивала в сторону станции.
— Похвалу передам адресату. Валентина Петровна, слово снова ваше: пожелание живому на следующий год.
— Желаю жить по паспорту! — она вскинула руку, будто голосовала, и зал ахнул от смеха.
— Записываю первым пунктом.
— Чтобы поминки всегда шли с хозяином за микрофоном! — крикнули сзади.
— Такие — раз в жизни. Дальше выберем жанр повеселее.
Пожелания пошли по кругу, звенело стекло, у станции хлопала дверца мойки. Я вёл этот круг сам: подхват, ответ, следующий голос. Привычная работа, только сегодня пожелания адресовали мне. А отсчёт в углу зрения тикал себе дальше, тихий, как секундомер у главного режиссёра.
В половине третьего телефон в кармане коротко дрогнул. Я достал его прямо у микрофона — и зал, кажется, понял раньше меня: разговоры смолкали стол за столом.
«Сопоставление с умершим снято. Паспорт заявителя действителен».
Оба пункта из полудня, в одном сообщении. Я перечитал его дважды: в эфире не читают с листа, которого не видели. Потом поднял микрофон.
— Гости, пришёл ответ. Читаю как есть: «Сопоставление с умершим снято. Паспорт заявителя действителен».
Секунду было тихо. Потом Валентина Петровна выдохнула:
— Живой!
— Подтверждаю. С документами.
— А я что говорила? — она обернулась к соседнему столу. — Крышка свидетель!
Зал вспыхнул — засвистели, загудели, с дальнего стола поднялись целиком. Костя вывел текст на экран, и вопрос «Кто из них жив?» исчез под ответом.
Угроза стирания личности устранена.
+80 опыта.
Поздравляем! Уровень 8. Опыт: 5/100.
Повышение выдано при жизни носителя.
Красный отсчёт в углу зрения погас — впервые с четверга. Угол зрения снова стал просто залом: свет, лица, поднятые стаканы.
«„При жизни носителя“, булочка? Это ты так шутишь? Поздравляю, у тебя прорезалось чувство юмора. Чёрное, как у меня».
Для порядка я отошёл к стойке и набрал номер из письма. Приёмщица ровным голосом, будто к нему приложили линейку, подтвердила оба пункта — и впервые за неделю пожелала хорошего дня.
С номера посредника пришло короткое: «Понял». Его единственный товар — срочность — закончился вместе с окном.
Я посмотрел на это «Понял» чуть дольше, чем оно того стоило. Понял — и что дальше? Люди, которые хоронят по заявке, редко уходят с первого проигрыша. Они просто меняют жанр.
Соколова захлопала первой, прямо у кассы. Хлопала она так же, как делала всё, — коротко и по делу, но зал подхватил так, что задрожали стаканы. Я дождался, пока стихнут последние хлопки.
— Спасибо, что пришли. Своё событие закрываю собственной рукой: поминки окончены, хозяин при микрофоне и при документах.
— А гулять-то ещё можно? — спросил завсегдатай.
— До половины четвёртого. Дальше «Парус» готовит смену.
Микрофон с коротким щелчком вошёл в стойку. Так в конце выпуска ставят точку.
Я достал рабочий бейдж «Дмитрий» и приколол его на рубашку — ровно туда, где ему висеть всю смену. Поминки кончились, день продолжался.
Костя у пульта уже гонял запись. Курсор стоял на самом смешном месте: я с микрофоном, в ореоле ламп, на слове «покойник».
— Живой покойник соберёт просмотры, командир! Нарежу минуту — и в городской канал.
— Покойника город уже видел. Отправь ведущего.
— Алгоритмы любят смешное!
— А редакции любят тех, кто умеет работать. Курьёз пусть будет в первых секундах. Дальше пусть смотрят, как человек проверил собственное имя при зале и под камерой.
— Скучный ты стал, командир, с тех пор как ожил.
— Утром один весёлый анонс уже обошёлся нам в извинения чужой маме.
Костя помолчал, вздохнул, как человек, у которого отняли вирусный ролик, и смонтировал минуту: отбивка, первая фраза, стакан на «пришедших». Письмо я написал сам — короткое, минута первым файлом, полная запись вторым — и отправил в редакцию городского канала, того самого, что показывал сюжет о свадьбе Волковых.
Гости тянулись к выходу. У двери меня догнала Валентина Петровна и приложила ладонь к груди:
— Димочка, спасибо за день. Сосед ты хороший, вот те крест. — И добавила шёпотом: — А тот, в сером, так и не пришёл. Я до конца смотрела.
Не пришёл. Зато время узнавал. Значит, придут в другой раз и по другому поводу.
— Спасибо, Валентина Петровна. Вечером я за стойкой.
Редакция ответила быстро, как отвечают на горячее:
«Понедельник подойдёт?»
— Уже спрашивают! — присвистнул Костя.
По понедельникам «Парус» закрыт. Я отстучал: «Подойдёт. Днём, после сна». И вписал встречу в календарь — под вечерней паузой сегодняшней смены, где с ночи стоял отчёт Марине.
Ольге я отнёс сведённую смету: «За здравие» отдельной строкой, техника отдельно, её барный блок — до запятой.
— Сошлось, — она глянула на лист и вернулась к шейкерам. — В четыре открываемся. Медь перед сменой посчитаешь при мне.
— При тебе.
Костя развернул ко мне телефон.
— Смотри, нас уже копируют.
В ленте того же городского канала, прямо под шумом вокруг эфира, висела реклама сети дешёвых баров: похожий напиток в бокале — розмарин, обожжённая цедра, «как в том самом эфире», по половинной цене.
— Бокал наш, розмарин наш, цедра — тоже, — Костя прищурился. — Красиво воруют.
— Воруют — значит, товар хороший.
Я переслал рекламу себе в альбом, к снимкам папки.
Риск условия «Бульбуль»: возможен возврат к 3%.
Текущая доля: 5%.
«Пять процентов при мне, булочка. Риск запишем в графу воскресных сюрпризов».
Сеть дешёвых баров. Эдик в палате называл её теневого хозяина — со слов, и слова эти ещё ждали проверки. Но кому выгодны мои пустые табуреты, догадаться было нетрудно.
Ольга выставляла медь под смену, ряд за рядом, и каждая кружка брала свет ламп тёплым боком. С четырёх у меня своя стойка. Там и проверю, кто останется пить «Бульбуль», когда за углом нальют вдвое дешевле…