— Практик грел, — сказал кто-то третий, понизив голос. — Руками. Тут без Ци никак.

Люди вокруг на миг притихли, будто слово «практик» под аркой Дома Цехов прозвучало слишком громко. В столице практиков побаиваются, это я успел усвоить. Потом молодой парень в кожаном переднике хмыкнул и сплюнул себе под ноги.

— Кто бы ни грел, а мужик смелый, — сказал он громко, нарочно в сторону привратника. — И правильно сделал. Цеху давно надо было вот так, прямо в ворота, вбить, чтоб знали: Ряд не слепой.

Ему отозвались сразу несколько голосов. Я поправил свёрток за пазухой и поднялся по ступеням к открытой левой створке. Оборачиваться не стал, хотя последние слова услышал с удовольствием. Значит, сторож после моего ухода подошёл к двери, остудил полосу и скорее всего доложил начальству. Этого я и ждал. Вчера ночью у этих ворот я решил, что прятаться больше не стану: пусть видят, пусть спрашивают. Толпа за спиной говорила ровно то, что я хотел сказать цеху сам, только громче и сразу сотней голосов.

В приёмной пахло свежими чернилами. Несколько просителей сидели у стены, прижимая к себе завёрнутые образцы работы. Тимофей Сухарев поднял голову от книги, увидел меня и задержал взгляд чуть дольше обычного. Ещё на пробе я заметил, что волнение у него выдают уши, они сразу краснеют; сейчас они оставались бледными, только пальцы слишком быстро легли на край страницы.

— Мастер Кай, к старшине? — спросил он тихо, когда я подошёл к столу. — По делу Виго, полагаю. Гвидо Ланцо велел проводить вас, как только явитесь.

Выходит, меня тут ждали. Сильно я не удивился: весь Ряд знал, что северянин ищет пропавшего Виго, и после сегодняшнего утра старшина вполне мог сообразить, что я явлюсь с бумагами.

— По передаче клейма, — уточнил я, вынимая бумаги. — Виго распорядился им перед смертью. Здесь его воля, а вторая бумага подтверждает, когда он умер. Мне нужна отметка о подаче обоих листов, Тимофей. Сегодняшним числом.

Сухарев посмотрел на печать Избы, подвинул к себе книгу входящих, куда записывают всё, что приносят в Дом Цехов, и вписал оба моих листа. Я следил за пером. Про число я сказал не зря. Ещё в первые дни в столице господин Вейт, человек, который ходит за мной по пятам с первой ночи, предупредил: этот писец может поставить на прошении другую дату и отправить бумагу в архив, где она пролежит до скончания века. На деле Сухарев оказался совсем другим. После моей пробы он сам, тайком от Ланцо, сунул мне обратно моё прошение о дворе с чужой пометкой «отложено до разрешения имущественного спора». По этой пометке я и понял, что у двора есть живой хозяин, и пошёл искать Виго. Сейчас секретарь закончил строку, присыпал чернила песком и выдал мне маленький листок с номером записи, что-то вроде расписки, что бумаги поданы именно сегодня. Теперь переписать дату тихо уже не выйдет. Номер я перечитал, прежде чем убрать листок.

— Подлинники покажете старшине, — пояснил он, поднимаясь. — После приёма я сниму списки и сверю при вас. Так будет удобнее для дела. Прошу за мной.

Мы прошли мимо ожидавших людей. Один из них уже открыл рот, собираясь напомнить о своей очереди, однако увидел, что меня ведёт сам секретарь, и откинулся к стене. Сухарев повёл меня наверх. По лестнице доносился уличный гул, и возле поворота секретарь на мгновение замедлился, словно хотел что-то сказать. Я тоже остановился. Он поправил ворот кафтана и пошёл дальше, оставив меня гадать, была ли эта заминка вообще обращена ко мне.

Кабинет Ланцо находился в боковом выступе здания, откуда через узкое окно можно было взглянуть вдоль фасада на вход. Утренний свет лежал на краю стола. Старшина сидел с раскрытой книгой и при моём появлении прикрыл её ладонью, сохранив место. Седая борода, разделённая у подбородка, лежала на кафтане волосок к волоску. Руки в перстнях он сложил поверх книги, и я снова отметил, какие они гладкие. Ильза Гримм говорила про него, что клещей он не держал двадцать с лишним лет, зато все эти годы учит мастеров правильно стоять у горна.

— Садись, мастер Кай, — предложил он мягко и указал на стул. — С утра у нас людно. Надеюсь, через толпу прошёл без неприятностей? У нас ведь как: услышит народ полслова, остальное сам додумает, и через час весь Ряд уже знает то, чего и в помине не было.

Намёк я понял: старшина заранее давал мне знать, что всё, что кричат под его окнами, для него пустые слухи. Улыбался он приветливо, а глаза за этой улыбкой всё время бегали: к моим рукам, к свёртку за пазухой, к окну, из которого доносился гул толпы. Так смотрит человек, который про себя считает, сколько у него осталось. И его счёт я, кажется, понимал. Если у меня бумага, что Виго умер позже, чем записал цех, то выходит, что цех записал в мёртвые живого, а старшина его двор уже пообещал Ильзе. Такое пятно Совет старшине может и не простить. Прятал он тревогу хорошо, просто перстень на безымянном пальце всё время поворачивался под большим.

Он налил отвар в небольшую чашку и подвинул её ко мне. Я сел, положил документы на свободный край стола и оставил руку рядом, придерживая загнувшийся угол. Ланцо взглянул на бумагу, затем на мои пальцы и терпеливо дождался, пока я их уберу.

— Виго передал мне клеймо при свидетелях, — сказал я. — Всё записано его словами. Писарь Приказной Избы подтвердил, что мастер был жив в тот вечер, когда диктовал. Он лично сверил приметы после смерти. Прошу внести передачу в цеховую книгу.

Ланцо ответил не сразу. Сначала посмотрел на бумаги, потом на меня, долго, словно примерялся, с кем имеет дело. Слова «мастер был жив в тот вечер» он, конечно, услышал. Если это подтвердится, у него развалится всё, что он пять месяцев строил вокруг этого двора. Руку к листу он протянул медленно, как тянутся к заготовке, не зная, остыла ли она после горна.

Ланцо придвинул первый лист. Читал он долго, порой возвращаясь к началу строки, и я сперва решил, что ему мешает почерк Алекса. Рыжий писал тесно, места на бумаге в ту ночь берегли. Однако палец старшины задерживался возле подписей, а затем снова уходил к имени Виго. Когда он дошёл до оттиска, я вынул клеймо из ткани и поставил рядом. Положил я его нарочно. Пусть старшина увидит знак целиком и сам сложит одно с другим.

— Сам знак тоже при мне, — сказал я. — Его мне отдала Берта, клепальщица из Заречья, та самая, у которой лежит долговой вексель Виго, цех ей сам этот долг уступил. Она пять месяцев выхаживала его за Валом и после смерти вынула клеймо у него из кулака. Можете сверить с оттиском.

Старшина поднял глаза и впервые за весь разговор посмотрел на меня с заметным вниманием. Потом взял клеймо, повернул к окну и поднёс ближе к лицу. В углублении знака чернела сажа. Ланцо провёл ногтем по краю маленькой наковальни, и на ноготь выкатилась крупинка тёмной окалины. Он посмотрел на неё, стряхнул на край стола, положил клеймо рядом и принялся за выписку Аврелия. Я ждал, что он скажет. Любой мастер на его месте понял бы сразу: окалина свежая, этой ночью клеймом давили в раскалённое железо, и весь Ряд с утра видел, в какое именно. А Ланцо молчал, будто стряхнул со стола пылинку, и это молчание меня почти удивило. Значит, считал что-то про себя и приберегал это на потом. Отвар понемногу остывал. Я так и не коснулся чашки.

За окном заговорили громче, и старшина ненадолго поднял голову. Ланцо встал, забрав лист с оттиском, подошёл к свету и посмотрел вниз. Я поднялся вслед за ним. Окно выходило вдоль фасада прямо на арку, и сверху хорошо было видно толпу у ступеней и закрытую правую створку, возле которой люди стояли плотнее всего. Сам знак на полосе с такой высоты, конечно, было не разглядеть, однако старшине этого, похоже, и не требовалось. Он посмотрел на людей у двери, потом на оттиск в своей руке, потом на клеймо, лежавшее на столе, и вернулся к креслу.

Он взял перо, подержал его над чистым листом, затем аккуратно положил поперёк чернильницы.

— Благодарю, что избавили меня от розысков, мастер Кай, — произнёс он всё тем же мягким голосом. — С ночи приходится выяснять, кто работал на наших воротах. Теперь, по крайней мере, понятно, у кого спрашивать.