Я остался стоять возле стула и улыбнулся. Ничего нового он мне не сказал. Ещё ночью, держа ладонь на раскалённой полосе, я знал, что к утру все сложат одно с другим: Виго мёртв, его клеймо перешло ко мне, значит, и на дверь его поставил я. Прятаться я не собирался. Хотел, чтобы Ряд увидел знак, а цех понял, чья рука его поставила, и получил и то и другое. Пусть старшина думает, что поймал меня за руку. Руку я протянул сам.

— Розыски ваши были недолгими, мастер Ланцо, — сказал я, не спеша садясь обратно. — Я ведь и не прятался. Вот Виго пять месяцев прятался за Валом, а его здесь так и не сумели найти, хотя искали, наверное, старательно. Пришлось мне помочь.

Ланцо не ответил. Пальцы, лежавшие на краю стола, на миг сжались, и он тут же расправил их, разглаживая и без того ровный лист.

— Но пришёл я не за этим, — продолжил я. — Я пришёл, чтобы волю мастера внесли в книгу. Его смерть записали раньше, чем она случилась. Эти листы позволяют проверить, кто ошибся и когда.

— Позволяют начать проверку, — уточнил Ланцо, придвигая выписку к первому листу. — Поверь старику, разница для дела существенная. В наших книгах уже находится свидетельство двух мастеров с клеймами. На его основании проведена смерть Виго. Теперь ты приносишь позднейшую запись, где тот же человек ещё жив и распоряжается своим знаком. Следовательно, перед Советом окажутся противоречащие друг другу сведения.

— Писарь погоста видел Виго живым у двери Избы позавчера вечером. Разговаривал с ним. В выписке это указано, можете прочитать ещё раз.

Ланцо слегка улыбнулся, словно я предложил мастеру проверить, правильно ли тот держит собственный инструмент. Он разгладил край бумаги и повернул её ко мне, прижав пальцем строку о времени смерти.

— Прочитал, сынок. Здесь же сказано, что час кончины внесён со слов лекаря, который прибыл с тобой. И этот лекарь записал передачу клейма. Подписи твоих спутников я тоже вижу. Всё это надлежит выслушать и сопоставить. Пока прежняя запись сохраняет силу, передача совершена от имени человека, уже признанного умершим.

Я наклонился к листу. Алекс действительно записал волю Виго, и он же следил за сердцем до последнего толчка. Для нас всё было просто: лекарь сидел у больного, больной попросил бумагу, лекарь и записал. А Ланцо поставил палец именно туда, чтобы вышло иначе: будто и час смерти, и передачу клейма написал один и тот же человек из моих людей, а остальные мои люди лишь расписались снизу. Получалось, что мы сговорились и сами себе написали всё, что надо.

— Там есть подпись возчика, — спокойно напомнил я. — Это совсем чужой человек, нанялся довезти нас до Избы и остался ждать, ему наши дела безразличны. Его можно найти и спросить. Берта знала Виго много лет, задолго до того, как я приехал в столицу. А писарь Аврелий осматривал тело сам, по трём приметам, которых нет ни в одной вашей цеховой бумаге. И ещё вписал в книгу, что днём сам же отказался принять живого Виго, то есть признал собственную ошибку. Вы правда думаете, что писарь Избы станет ради чужого кузнеца записывать на себя вину?

Старшина убрал палец и откинулся на спинку кресла. Лицо у него оставалось спокойным, даже чуть сочувственным, только перстень под большим пальцем опять пошёл по кругу.

— Я считаю, что Совет должен это разобрать, — ответил Ланцо. — Ты вправе привести возчика и всех, кого полагаешь полезным. В начале следующей седмицы у нас назначено собрание, как раз по двору Виго. Мастерица Гримм готова принять его двор после завершения бумаг. Её предложение уже внесено в повестку.

Вчера Эйра сказала мне о покупке Ильзы. Слова всё равно неприятно отозвались под рёбрами, когда я услышал их здесь, из уст человека, который ждал этой сделки. Ланцо открыл свою книгу и нашёл место, заложенное полоской ткани. Я увидел несколько строк, написанных одинаковым ровным почерком; имени Ильзы с моего места разобрать не смог.

— Сначала пусть Совет разберётся с ложной записью, а уж потом делит двор, — сказал я медленно, не отводя глаз от его лица. — Потому что если Виго умер позже, чем записано у вас в книге, то выходит, что цех делил имущество живого человека. И двор его вы пообещали другому человеку, пока хозяин лежал за Валом и дышал.

Ланцо ответил не сразу. Он смотрел на меня, и в тишине стало слышно, как за окном гудит толпа. Улыбка на его лице осталась, только стала неподвижной, будто её забыли снять. Потом он взял перо.

— Потому и добавим твоё обращение к тому же заседанию, — сказал он наконец, обмакнув перо. — Я внесу предложение признать передачу клейма недействительной. Основание ты уже слышал. Мёртвые не передают, мастер Кай. Для иной записи сначала придётся убедить Совет, что прежнее свидетельство подлежит отмене.

Он начал писать. Я смотрел на перо и теперь понимал, зачем меня пропустили без очереди. Ланцо хотел первым вынести это дело на Совет и первым назвать его по-своему. На стол старшинам ляжет его лист, где написано «чужак принёс бумагу от покойника», и только уж затем мой, где написано «цех записал в мёртвые живого». Кто первым назовёт вещь, того слова и запомнят. А мои же сегодняшние листы давали ему для этого всё нужное. Хитро. Но и я пришёл не с пустыми руками.

— В таком случае впишите и моё требование, — сказал я, подавшись вперёд. — Сверить выписку с подлинной погостной книгой. Опросить писаря Аврелия о явке Виго. Я хочу, чтобы старшины читали оба документа целиком. И пусть Совет спросит тех двоих, кто подписал свидетельство о смерти, чьё тело они опознавали. Виго в тот день лежал за Валом живой и ел хлеб с ложки. А один из них, мастер Крепин, вчера сам приходил на настоящие похороны Виго за Валом, с погребальным гвоздём в руках. Тот самый гвоздь, что сейчас сидит у вас в воротах. Интересно будет послушать, как старик объяснит Совету, какого покойника он хоронил дважды.

Перо остановилось. Ланцо поднял взгляд, и возле его глаз легли мелкие складки, будто я сказал что-то трогательное.

— Спросит, сынок, непременно спросит, — ответил он мягко, почти с сочувствием. — Мастер Крепин у нас человек почтенный, сорок лет в Ряду. И внук у него, слышал, к доброму бондарю в учение идёт, хорошее место, на такие в очереди стоят. Жаль мне будет, если на старости лет ему придётся объяснять Совету, что именно он видел. А с твоих бумаг Сухарев сейчас снимет копии для Совета, обращение твоё уже в книге. Вот и выйдет перед старшинами: в книге Избы Виго умер одним днём, в нашей цеховой другим. Совет и рассудит, какой записи верить. Для того он и собирается.

Про внука он сказал между делом, как пересказывают соседские новости. А я вспомнил, что именно через этого внука старика и дожали, когда выбивали подпись, так мне рассказал Вейт. Дальше додумать было нетрудно. Если Совет признает, что Виго умер позже, то Крепин подписал ложное свидетельство о смерти живого человека. За такое у мастера, скорее всего, отберут клеймо, а его семье потом в цеху двери не откроют, и никакого доброго бондаря внуку уже не видать. Ланцо давал мне понять простую вещь: потащу правду на Совет, и первым под неё попадёт старик, который мне же когда-то поручился. От такой заботы по спине прошёл холод, а следом поднялась злость.

Я посмотрел на чашку с отваром. По поверхности прошла слабая рябь, хотя стола я не касался. Понадобилось мгновение, чтобы понять причину: Ци поднялась к ладоням, и нагретый воздух двигался возле пальцев. Я убрал руки на колени и медленно отвёл поток глубже. На долю секунды представилось, как легко можно было бы расколоть стол вместе с раскрытой книгой. А заодно и самого старшину. Ланцо сидел в пределах вытянутой руки, старик без капли Ци, и одного моего удара хватило бы, чтобы расколоть его пополам вместе с креслом, он бы и руки поднять не успел. Мысль вышла спокойной, почти деловой, и в теле отозвалась знакомая готовность. Я сжал пальцы на ткани штанов и остался сидеть.

Старшина заметил движение. Его взгляд скользнул к моим коленям, затем вернулся к лицу. Чашку он отодвинул от края стола с такой осторожностью, будто заботился лишь о сохранности посуды.