— Прославил, — отозвался Тео, помешивая похлёбку. — Козлы на всём хребте о тебе знают.

— У тебя хоть жёны есть.

— Две. Обе, небось, уже забыли, как я выгляжу, — Тео покосился вниз, за край, где колыхалась дымка. — Или делят мой дом. Я бы на их месте поделил.

— У меня три, — сказал старший, не поднимая головы от точильного камня.

Марк ответил недовольным фырканьем.

— А у меня ни одной. Не успел. Меня сюда отправили за одним мальчишкой.

Старший оставил слова без ответа. Марк ещё раз повернул вертел, позволив нитям на пальцах медленно погаснуть.

— Старший. Приказ был: сидеть, пока точка не погаснет. Она погасла шесть лет назад. Задание выполнено. Спроси.

Услышав просьбу, Тео перестал помешивать похлёбку.

Старший отложил точильный камень и помедлил, прежде чем достать из сумки свёрток в промасленной коже. Он развернул на колене новую костяную пластину с одной насечкой. Прежняя треснула на недоговорённом вопросе, после чего старший раздавил её в кулаке.

Надрезав большой палец, он провёл кровью по насечке. Кость постепенно нагрелась, воздух над ней заметно задрожал.

— Слушаю, — произнёс старейшина Кассиан.

— Старейшина, разрешите спросить, — старший склонил голову над пластиной, на которую Тео и Марк смотрели не мигая. — Точка на Оке погасла шесть лет назад. Не назначал ли Совет… — он помедлил, тщательно выбирая каждое слово. — Не назначал ли Совет срока нашему дежурству?

Марк беззвучно сложил губами слово «сколько». Старший бросил на него короткий взгляд, и тот сразу замолчал, даже не открыв рта.

Пластина долго молчала. Затем из неё донёсся сухой смешок.

— Вы хотите осторожно спросить, сколько ещё вам здесь сидеть.

Все трое уставились на целую кость.

— Вы упустили носителя огня, какой клан не видел тысячи лет, — сказал Кассиан. — Втроём. На четвёртой ступени. У мальчишки была вторая. Его точка исчезла с Ока, и никто в Совете не знает почему. Жив он или мёртв, неизвестно. Поэтому вы останетесь. Ваше дежурство теперь наказание, и срока у него нет. Если из этой дыры кто-нибудь выйдет, вы будете там первыми.

Когда пластина остыла, старший некоторое время держал её на ладони, проверяя. На этот раз кость уцелела.

— Ну хоть кость выдержала, — сказал Тео.

— Лучше бы треснула, — буркнул Марк.

Старший завернул пластину в кожу и убрал в сумку. Поднявшись, он отрезал себе кусок козлятины и подошёл к самому краю скалы.

Внизу колыхалась сплошная сине-серебряная дымка, в глубине которой тускло мерцали размытые огни. Однажды Тео провисел там меньше полуминуты, оставив половину резерва. Старший до сих пор помнил, как вытаскивал его за плащ.

— Ешьте, — велел он, не оборачиваясь. — Нам придётся сидеть долго.

Марк грязно выругался, однако снова повернул вертел, пока Тео разливал похлёбку по мискам.

С хребта над дымкой непрерывно дул ветер, но серебристая пелена всё равно тянула вниз. Над ней ели козлятину трое практиков четвёртой ступени.

Старший закончил есть, не отводя глаз от глубины. Приказ оставался приказом. Они просидят здесь сколько велено, чтобы первыми встретить любого, кто выберется из этой дыры. Хотя в это слабо верилось…

* * *

В это же время в келье глубоко на дне западной шахты пыль укрыла плечи Ива слоем толщиной в палец.

Волосы отросли ниже лопаток и спутанными прядями лежали на спине, серые от той же пыли. Сам Ив исхудал так, что рубаха обвисла на острых плечах, а на запястьях сложенных на коленях рук проступила каждая косточка.

Он не открывал глаз. Всё его внимание оставалось внутри, где в письменах Системы вращались навстречу друг другу два кольца. Он неустанно следил за ними и задавал один вопрос: что кольца делают с силой, которую забирают?

Он не знал сколько времени прошло, сбившись со счета на второй месяц нахождения здесь, но все эти бесчисленные часы наблюдения и попыток понять закономерности, по которым работает Система, наконец дали свои плоды.

Кольца совершили ещё один оборот, и губы Ива легонько дрогнули в усмешке.

— Вот, значит, в чём дело.

Глава 13

Хм. А чья это лапа лежит у меня на колене?

Стоило мне об этом подумать, как лапа шевельнула пальцами. Да ладно, это же моя ладонь.

Вот только кожа обтянула её так плотно, что каждая косточка проступала бугорком, а между ними темнели впадины. Ногти отросли и загнулись внутрь, к подушечкам, жёлтые и толстые. Запястье стало тоньше рукояти ножа. Вторая рука выглядела ничуть не лучше.

— Ну вот и приехали, красавец, — просипел я. Горло отозвалось сухим скрипом.

Повёл плечами. Пыль, лежавшая на них слоем в палец, поползла по спине, а следом поползла рубаха. Ткань расходилась под пальцами, стоило за неё взяться, и оставалась в горсти серыми клочьями. Под клочьями торчали рёбра, каждое отдельно. Спутанные патлы свисали почти до поясницы.

Маска при этом держала облик исправно. Загляни сейчас кто-нибудь сквозь стену-морок, увидел бы всё того же Рамзи с тяжёлыми надбровьями, разве что запылённого. Себя же я видел без прикрас.

За пару месяцев ногти так не загибаются, и рубаха на плечах не гниёт. Сидел я здесь куда дольше, чем думал.

И при этом жив. Любопытно.

На второй ступени тело усваивает духовную энергию почти без остатка, а она и есть жизненная сила. Всё это время я дышал густой толщей шахты, и плоть брала из неё, сколько могла. Слышал я, что практики высоких ступеней обходятся без пищи вовсе. Мне до них далеко. На второй энергия заменяет еду лишь отчасти. Вот я и высох в мумию.

Ещё немного, и помру от голода. Тихо, в позе лотоса, с умным лицом.

Ну уж нет.

Я закрыл глаза и опустился внутрь.

Письмена на стенах моря души светили по-прежнему. Первое море синело у ног, за ним багровело Второе, а посередине вращался зародыш, серая толща в рост человека. С обратной его стороны к стене бежала тугая тёмная струя.

Я подошёл к кольцам, через которые она уходила в письмена.

Нить всё так же перескакивала с одного места, искра в дальнем знаке загоралась раньше, чем гасла в ближнем. Теперь я знал почему. Письмена забирали первыми всё, что входило в зародыш. А как остановить кольца, не погасив Систему целиком, я понятия не имел.

В отцовском перстне лежат две туши. Съем их и протяну ещё недели. Только тупик от этого не сдвинется. Сиди тут хоть ещё столько же, кольца заберут всё до капли. А подняться наверх с пустым зародышем значит снова стать Рамзи на поводке у Варгота, с приказом стереть печать и без силы, ради которой я сюда спускался.

Больше ждать нельзя.

— Тупик, — сказал я вслух. — Нужен другой путь.

Слова прокатились над морями и вернулись от стен.

Над аркой Безмолвного Истока выбиты знаки: чтобы повелевать Пустотой, нужно самому стать Пустотой. Тогда я хмыкнул и прошёл мимо. Потом был Эр’сан со своим кувшином. В полный не нальёшь, Пустота не входит туда, где ей нет места. А ещё он говорил, что детёныши саэрнов приходят в мир без искры внутри, совсем без, растят пустое море, и Пустота входит в них сама.

Я решил тогда, что место во мне занимает водная основа Системы. Выскоблил оба моря, вытянул основу жила за жилой и едва не погасил Систему насовсем. Зародыш родился, а моря так и не вышло.

Значит, место занимает что-то ещё.

Пустота всегда означает, что чего-то нет. Холод приходит, когда уходит тепло, тьма наступает, когда гаснет свет. Ну а там, где кончается жизнь, остаётся смерть.

Детёныш саэрна пуст с рождения. А чем до краёв набито тело практика? Жизнью. Каждая жила и каждый канал.

Вот что занимает место. Надпись, кувшин и детёныш без искры сходятся в одной точке.

— Даже не думай.

Вульфрам вышел из фиолетового отсвета у края Второго моря и встал между мной и кольцами, загородив их широкой спиной. Угли под белыми бровями горели зло и ярко.