Рыцарь и его друзья с жутким скрежетом скрылись в лесу, а Лосяш влез обратно на стремянку и принялся остервенело заколачивать гвозди в макет замка. Он не заметил, как усилился ветер и унёс один за другим разноцветные шатры с полянки…
Карыч поплёлся домой. Лосяш остался под проливным дождём в гордом одиночестве.
Раздался оглушительный раскат грома. Замок развалился. Лосяш пошатнулся и упал на землю вместе со стремянкой. Сидя посреди огромной лужи, учёный печально огляделся: куча досок, брошенная корона, размокшие остатки дракона и цистерна с машинным маслом… Не очень похоже на сказку.
Его взгляд упал на брошенную Карычем палку. Как он там сказал? Волшебный Посох Истины? Лосяш со вздохом поднял палку, сделал пару неуклюжих взмахов и тихо произнёс:
– Фикус ляпус хряпус…
В тот же самый миг ударила молния и прогремел гром. Лосяш сначала вздрогнул от неожиданности, а затем неуверенно улыбнулся и снова взмахнул посохом.
– Ну-ка… Фикус… Ляпус… Хряпус!
Снова молния и гром. Учёный аж подпрыгнул от восторга.
– Надо же… Рога в мурашках! Феноменально…
Лосяш в шляпе волшебника принялся бегать по лесу под проливным дождём и размахивать Посохом Истины. Вот это магия! Вот это волшебство! Так здорово! Так… ненаучно!
– Ляпус хряпус фикус! Фикус липус хрипус!
Быть таким умным, как Лосяш, – очень утомительно. Хорошо, что друзья всегда помогут поверить в чудо.
Нервный и заразный
С Кар-Карычем творилось что-то странное: он сидел прямо на земле во дворе своего домика и тяжело дышал. Перед ним лежали отломанные ножки любимого кресла-качалки и разбитый вдребезги радиоприёмник. День, прямо скажем, не задался.
Карыч принял позу лотоса, закрыл глаза и попытался унять бешено бьющееся сердце.
– Я спокоен, – бормотал он себе под клюв. – Я абсолютно спокоен. По моему телу тихо разливаются тёплые волны покоя. Я спокоен. Я – само спокойствие…
Последние слова он процедил сквозь зубы. Верилось в них с трудом.
На дорожке перед домиком появился Копатыч. Он дружелюбно махнул Карычу лапой и, утерев пот со лба, протянул:
– Фу-у-ух… Жарко сегодня…
Карыч никак на это не отреагировал. Не открывая глаз, он продолжал говорить нараспев:
– Я спокоен как удав. Холоден как лёд…
– Чего это ты себя уговариваешь? – хмыкнул Копатыч.
– Лучше не спрашивай, – сердито бросил Карыч. – Я погружаюсь в бесконечный океан гармонии и покоя…
Тут Копатыч заметил останки мебели во дворе и присвистнул:
– Укуси меня пчела! Кто это тебе приёмник разбил? И кресло?
Ворон медленно проговорил:
– Это я разбил. Он плохо работал, и я его разбил…
– Зачем?! – изумился Копатыч. – Его надо было в ремонт отнести.
Карыч сделал глубокий вдох и выдавил:
– Со стороны советы давать легко. Но если целый месяц ждёшь очень нужную трансляцию по радио, а когда она начинается, то приёмник вдруг не хочет работать, то нервы выдержат не у каждого!
В его голосе звенела злость. Он явно держался из последних сил, чтобы не закричать, но Копатыч этого будто не замечал.
– Да спокойней надо относиться к таким вещам, – отмахнулся садовод. – Подумаешь, трансляция!
Тут Карыч вскипел:
– Нет, дорогой мой, не подумаешь! Мне нужна была эта трансляция, понимаешь? Или твоя толстокожесть исключает понимание таких элементарных истин?! – Он сорвался на крик.
Копатыч вскинул брови и произнёс:
– Не надо… кричать. Я тоже могу… кричать.
– Нет, не можешь! – возразил Карыч. – Ты же само спокойствие! Тебя ничем не прошибёшь!
Ворон схватил сломанный радиоприёмник, размахнулся и со всей дури бросил его обратно на землю. Копатыч покачал головой.
– Могу, – тихо сказал он. – Просто не хочу.
– Нет, не можешь! – завопил Карыч. Он попытался возобновить свою мантру: – Спокоен как удав. Холоден как лёд… – Но не выдержал и опять кинулся на несчастный растерзанный приёмник.
Копатыч не отрывал глаз от Карыча, уничтожавшего ни в чём не повинный прибор.
– Могу, могу… – пробормотал он себе под нос, словно уговаривая самого себя. – Просто не хочу!
Садовод развернулся и сердито потопал прочь. Карычу вдруг стало стыдно, и он закричал вслед другу:
– Копатыч, постой, извини!
Тот уже ничего не слышал. Он не стал искать тропинку и пошёл напролом через лес, яростно пиная шишки.
Карыч досадливо махнул крылом и потёр разболевшуюся голову:
– Да что это я?..
А Копатыч шагал, не разбирая дороги. Внутри у него кипела злость, и садовод мысленно продолжал диалог с вороном.
– Могу, могу… – бормотал он. – Я тоже могу кричать, просто не хочу! Не хочу и не кричу… хотя могу!
Увидев под ногами очередную шишку, Копатыч запустил её в кусты со всей мочи. Оттуда послышался возмущённый крик:
– Ай!
И в следующую секунду из зарослей выглянул Бараш. Поэт осторожно потрогал лоб, на котором расцветала шишка – не еловая, конечно, – и беззлобно спросил:
– Что ты бубнишь там себе под нос?
Копатыч взорвался.
– Хочу и бубню! – отрезал он. – И не надо мне говорить, что я не могу бубнить!
Бараш округлил глаза:
– Что ты кричишь?
– Хочу и кричу! – заорал Копатыч. – Понятно?!
– Я… это… – Поэт замялся, не зная, что сказать. Глаз у него задёргался. – Не позволю на себя кричать… Понятно?!
И он пошёл прочь.
Садовод внезапно опомнился.
– Бараш, дружище, я не хотел… – виновато сказал он.
Но поэт, видимо, ожидая новых оскорблений, заткнул уши и быстро удалился.
Так он и шёл, гордо вскинув голову, пока кто-то не подкрался к нему сзади и не постучал по плечу. Бараш вздрогнул.
Его догнала Нюша с мячиком под мышкой. Оказывается, она уже минут пять бежала за другом и пыталась до него докричаться.
Бараш вытащил копытца из ушей.
– Бараш! Ты что, оглох или притворяешься?! – гневно спросила Нюша. – Голос сорвала из-за тебя…
Поэт задрожал.
– Вы что это все моду взяли кричать на меня?! Я не позволю! Понятно?!
Он выхватил у Нюши мяч и пнул его. Тот взлетел вверх и угодил на острый сук дерева. Мяч сдулся и упал у ног изумлённой Нюши.
– Не позволю! Ишь, что удумали! – бросил напоследок Бараш.
Нюша проводила его озадаченным взглядом.
Чуть позже в дверь домика Совуньи постучали. Хозяйка варила варенье, а Лосяш крутился у неё на подхвате – стерилизовал банки, дегустировал приготовленное…
В домик ввалилась очень грустная Нюша со сдувшимся мячом. Она молча взяла из шкафчика иголку с ниткой и стала зашивать мячик.
Совунья отвлеклась от бурлящих кастрюль и поинтересовалась:
– Ты чего такая пасмурная?
– Ничего… – тихо отозвалась Нюша.
Совунья стояла так близко к сладко булькающему вареву, что не разобрала Нюшиных слов.
– Не слышу!
– Ничего… – так же тихо повторила Нюша.
– Да что с тобой? – Совунья всплеснула крыльями. – Ты можешь нормально говорить?
Нюша подняла взгляд и вдруг заорала:
– НИ-ЧЕ-ГО!
От такого вопля в граммофоне замерла игла на пластинке, словно не решаясь продолжать песню.
– Я говорю: «Ни-че-го»! – кричала Нюша. – То им слишком громко, то слишком тихо! Сами не знают, чего хотят!
Топнув ногой, свинка бросила мяч на пол и выскочила из домика. Совунья в недоумении посмотрела ей вслед. Она секунд десять так и стояла неподвижно, пока не услышала за спиной странный плеск.
Совунья обернулась. Лосяш закидывал ягодки клубники в кастрюлю. Ну да, они же варенье делают… Вот только он осторожничал и опускал ягоды по одной. При падении в сахарный сироп они каждый раз издавали противный «плюх!»
– Ну кто ж так делает?! – возмутилась Совунья, внезапно ощутив прилив раздражения. – Надо вот так! Вот так!
Она выхватила у Лосяша миску с клубникой и разом опрокинула всё в кастрюлю.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
