Козимо слушает и размышляет: не стоит ли сразу прояснить вопрос, который мучает его с тех пор, как, взглянув в зеркало, он убедился в том, что краснуха нисколько не изуродовала его лицо. Обратиться к врачу он не пожелал – даже в детстве, если его что-то тревожило, он всегда советовался с людьми церкви, и теперь поступит так же. Вопрос в следующем: не ослабила ли болезнь его мужскую силу, не подорвала ли способность к деторождению? В последние дни, глядя на портрет Орлеанской принцессы, на это прелестное лицо, алебастровую кожу, его вдруг охватил странный страх: а вдруг в первую брачную ночь он не сможет исполнить супружеский долг? Средство, по его мнению, есть: пройти – как уже бывало – одно из тех испытаний, которые называют in corpore vili[43]. Но Козимо не решается высказать это прямо, надеясь, что духовник сам догадается, не вынуждая вдаваться в подробности. Не он ли сам как-никак два года назад предложил испытать его мужскую силу? Сама Мария Виктория не возражала против этой болезненной необходимости. Тогда – у него до сих пор мороз по коже – проверка оказалась более чем успешной: девушка, которую ему предложили, возбудила его настолько, что он долго не мог забыть ее и думал, будто уже не сможет без нее обойтись. Ее звали Леонильда, прачка – вся огонь. Ему сказали, что она забеременела, но потом о ней больше ничего не было слышно.
– Понимаю, – отвечает падре на его сбивчивые намеки, – и прекрасно помню то испытание, которому ваше высочество подверглось ради безопасности династии. Но теперь, думаю, в нем нет нужды. Если вы были столь сильны в юности, тем более будете теперь. К тому же Леонильда замужем и вы совершили бы прелюбодеяние. Что касается другой женщины… Нет-нет, сохраните себя для супруги и отгоните прочь эти страхи.
Через несколько дней, в пять утра, когда священник еще спит, служанка впускает в его комнату Тонио, слугу великого принца: срочный вызов во дворец, его высочество желает исповедоваться. Нет, он не болен, добавляет Тонио, наоборот, у него снова хороший аппетит и здоровый цвет лица. Но дело срочное.
Во дворце Козимо, уже поднявшийся с постели и в полном облачении, молится перед дарохранительницей с реликвиями.
– Простите, что вызвал вас с такой поспешностью, – говорит он, подходя к священнику и целуя ему руку, – но душа моя разрывается от муки. На мне тяжкий грех, и, если вы не поможете, я попаду в ад.
«Очередная причуда», – думает священник, привыкший к надуманным угрызениям совести великой герцогини и великого принца. Но в этот раз тревога на лице юноши и его запавшие глаза производят впечатление.
– Успокойтесь, сын мой, – говорит он, – на все есть средство. Главное, что ваше высочество раскаивается. – Он устраивается у молитвенной скамеечки. – Посмотрим.
– Я ослушался вас, отец, – стонет Козимо, склонив голову. – И это полбеды. Я предпочел врача тела врачу души! Я обратился к Реди насчет своих сомнений, и он – вы же знаете, какой он, – рассмеялся и посоветовал мне снова встретиться с той женщиной, с Леонильдой. Я послушал его, отец, и совершил прелюбодеяние, меня одолела похоть, и сознание греха не останавливало, а наоборот, еще сильнее ее разжигало. Теперь я боюсь, что способен возбуждаться лишь с развращенными женщинами, а как мне быть с моей невестой, с девицей невинной? Помогите мне, я все еще желаю Леонильду и недостоин чистой девушки…
И на этот раз душевные терзания Козимо вызывают у Маргариты смех. Она смеется ехидно, ее веселье резкое, почти вульгарное.
– Узнаю, – говорит она, – повадки моего супруга, его жалкие уловки. Ему нравились шлюхи, но не хватало духу признаться в своих порочных пристрастиях. Хотел казаться святым Людовиком Гонзагой, а был насквозь пропитан похотью. Он был человеком темным, всегда готовым приписать другим свои мерзости – и наказывать за них. А я…
Не будем забегать вперед, ваше высочество, ваш корабль мчится, подгоняемый мистралем, но вам не до наслаждений: запертая в каюте, обитой бархатом и пахнущей фиалками, вы страдаете от морской болезни. Многочисленные французы и немногочисленные итальянцы из вашей свиты избегают вас навещать, мадам д'Ангулем тревожится из-за вашего осунувшегося лица и тщетно старается развлечь вас, указывая на живописное побережье: вот Монако, Рошбрюн, а дальше Генуя; только бы не опозориться перед знатными синьорами, что ждут вас в Ливорно. После всех треволнений и мук только этого еще не хватало – предстать перед женихом девицей с морской болезнью, кислой, как лимон.
И все же, ваше высочество, on ne peut pas nier[44], ваш народ любит вас avec passion[45]. Принцесса едва ступила на тосканскую землю, как за спинами вельмож, прибывших встречать ее, народная толпа радостно зашумела. Правда, ступила весьма неуверенно, и хорошо еще, что мадам д'Ангулем успела напоить ее крепким настоем и подкрасила ей щеки румянами. Перенесенные тяготы морского путешествия, бессонница и теперь еще этот оглушительный гул – все это ошеломляет Маргариту, она не в силах улыбнуться, как того требуют обстоятельства. Герцогиню Пармскую, еще одну приобретенную тетушку, она обнимает холодно, отстраненно. «Не дурна, но спесива», – скажет ma потом, подтверждая слухи, которые уже ходят, о характере невесты.
Теперь, откинувшись на подушки в тяжелой великогерцогской карете, Маргарита, казалось бы, может перевести дух, но мешает пыль, что клубится над разбитыми дорогами под палящим солнцем. Лгут те, кто называет Тоскану садом – эти земли дикие и неухоженные; редкие деревья на каменистых склонах – сосны, лавры, мрачные кипарисы, колючие акации – дают лишь скупую короткую тень. Ручьи пересохли, зато топей, рассадников малярии, хоть отбавляй. В Пизе, посреди выжженной желтой равнины, стоят полуразрушенные строения, призраки былых времен. А потом вдруг – пышные дворцы с сотнями окон. До Флоренции уже недалеко, но кортеж едет с частыми остановками, в каждом из дворцов приготовлены апартаменты для принцессы. Ночи стоят невыносимо жаркие, в высоких залах, обставленных со сдержанной торжественностью, нечем дышать. Маргариту не покидает навязчивая мысль, что такой климат ее убьет. Каждая остановка вызывает один и тот же тревожный трепет: увидит ли она наконец Козимо, который не умер, но так и не появился? Подобное, отнюдь не рыцарское, промедление – это равнодушие или презрение? Маргарита кипит от досады и думает, как лучше его унизить. «Il n'est pas là»[46], – шепчет мадам д'Ангулем, наклоняясь к окошку всякий раз, когда карету останавливают почетные депутации, приветствующие невесту и подносящие дары.
Она угадывает нетерпение Маргариты и видит в этом добрый знак: принц поступил правильно, заставив себя ждать, этим девушкам знатного рода не помешает хороший урок.
Эмполи, разросшийся борго[47], пролетают галопом, аплодисменты жнецов теряются в полях, сегодняшнюю ночь они проведут в Амброджане, первой из великогерцогских вилл. Время к закату, уставшая и скучающая Маргарита дремлет в карете, когда лошади сбавляют шаг. Ничто не предвещает, что эта остановка будет отличаться от прежних, как вдруг мадам д'Ангулем взволнованно шепчет: «Il est là»[48]. И действительно, стоит лишь бросить взгляд на фасад, вдоль которого выстроились плотные ряды швейцарских гвардейцев в парадной форме, чтобы понять: тот молодой, полноватый синьор, стоящий в окружении толпы придворных, – он, наследник Тосканы. Одет, к несчастью, в черное, грудь украшена желтой лентой – именно желтый принцесса Орлеанская терпеть не может. Принц не делает ни шага навстречу. Ждет.
Объятия, которые мадам д'Ангулем считала само собой разумеющейся прелюдией к будущим супружеским нежностям, не состоялись: лишь когда невеста, проходя между двумя шеренгами гвардейцев, приближается ко входу, великий принц выходит вперед, протягивает правую руку, касается левой руки невесты и приподнимает ее. Так они стоят молча целую минуту, затем, все еще касаясь друг друга кончиками пальцев, переступают порог виллы, возглавляя процессию. В переполненном зале под звуки фанфар и радостные возгласы их руки разъединяются, и Маргариту провожают к ее небольшому трону, чуть ниже того, что предназначен для мужа. Это все, что успевает увидеть мадам д'Ангулем, которую в суматохе оттесняют от ее подопечной. Нет, такого беспорядочного приема она не ожидала, и теперь ей приходится пустить в ход весь свой такт, чтобы деликатно намекнуть придворным: ее место в первом ряду. Пробравшись туда с самой любезной улыбкой – пусть эти грубияны берут пример, – она склоняется в глубочайшем реверансе.
