– Не пожелает ли ее светлейшее высочество отдохнуть перед обедом?
Так Козимо остается один под своим балдахином больше чем на час.
За обедом невеста не притрагивается к еде, лишь пьет из больших бокалов воду, подкрашенную вином, изредка произносит слова, и всегда на французском. Напротив, по другую сторону стола, Козимо хмур, но ест с аппетитом, шумно всасывает сорбеты. Французские кавалеры и фрейлины перешептываются: это не пир, а поминки. Кто же подаст невесте брачную рубашку? Осведомленная мадам д'Ангулем сообщает: решено, что этой ночью супруги не будут спать вместе. Брак будет окончательно закреплен в столице. К тому же принц еще не до конца поправился, есть опасность заражения. Придворные перешептываются, хихикают, прикрывая рот рукой: бедняжка мадемуазель Орлеанская приговорена к карантину. Медичи – Маттиас, герцогиня Пармская – и их свита пребывают в скверном настроении, разговор не клеится, единственная тема – завтрашняя встреча в Синье, неподалеку от Флоренции, где великий герцог увидится со своей невесткой. Вдруг Маргарита отодвигает стул и, пренебрегая церемониалом, встает – легкий поклон великому принцу и присутствующим – и уходит. В величайшем смущении мадам д'Ангулем спешит за ней следом.
«Она захотела, – как позже будет рассказывать лучшей подруге мадам д'Ангулем, вспоминая тосканское приключение, – надеть свою брачную рубашку дивной красоты, с кружевами и вышивкой. На мои возражения, что вещь утратит свежесть, прежде чем исполнит свое предназначение, она лишь лукаво взглянула на меня, ничего не ответила, распустила волосы и с самодовольной улыбкой принялась их расчесывать. Сначала я решила, что это просто каприз, что-то вроде репетиции брачной ночи. Право, мне казалось, будто я присутствую при туалете Орианы, ожидающей своего Амадиса, и что Маргарита играет роль. Но постепенно ее движения становились все более томными, создавали волнующую иллюзию. Будто за ее спиной стоял влюбленный, которого видела она одна, она откидывалась назад, шептала невнятные слова, приоткрывала губы, будто отвечая на поцелуй. Дошло до того, что, поднявшись от зеркала, она двигалась так, словно кто-то бережно поддерживал ее, вел к постели и укладывал. Я слышала, как, уже лежа, она прошептала: «Charles, mon amour…»[49] Тогда я поняла, какой святотатственный обряд она совершила.
– К счастью, – добавляет дама, – французские камеристки еще не успели подняться, а итальянские, не получив приказа, не появились. Тем не менее, опасаясь, что эта предосудительная причуда будет замечена и станет достоянием слухов, я заперла дверь на ключ и, несмотря на крайнюю усталость, сочла своим долгом присматривать за принцессой. Только на рассвете меня сморил сон, полный кошмаров. Когда я проснулась, Маргарита уже была на ногах, спокойная, отдохнувшая и полная нетерпения продолжить путь. Я благоразумно не напомнила ей о вчерашнем поведении и подошла к двери, которую запирала, положив потом ключ в карман. И что же? Ключ исчез, а дверь была открыта. Я не удивилась и не стала задавать вопросов: от этой сумасбродки можно было ожидать и худшего. Я дернула за шнур колокольчика и вскоре, когда вошли горничные, удалилась. Здесь мадам тяжело вздыхает, ее до сих пор гложет, что не довелось присутствовать при въезде Орлеанской принцессы во Флоренцию. После того как она проследила за ее переодеванием (серебристое платье оказалось порванным в рукавах, его пришлось срочно чинить, прежде чем пришивать к нему ожерелье из бриллиантов и жемчуга), она слегла. Совсем выбилась из сил, последний отрезок пути, от Синьи до виллы Сальвиати, совсем ее подкосил: началась лихорадка, затруднилось дыхание, вид у нее был ужасный. К счастью, ей отвели тенистую комнату, защищенную от палящей жары, туда и пришла Маргарита в чудесной вуали из брюссельских кружев на голове, чтобы попрощаться. «Adieu, mon amie»[50], – прошептала она ей в шею, обнимая с тем трепетом, с каким прощаются навсегда. При виде этого застывшего лица, сухих, неподвижных глаз Маргариты мадам д'Ангулем забыла все неудобства, тревоги и горести долгого пути. «Ваше светлейшее высочество, прошу вас…» – только и пробормотала мадам в ответ, не без слез.
Недомогание продолжалось два дня, по сути, это был отдых в сельской тиши: фрейлины из свиты по очереди сидели у изголовья и рассказывали ей о великолепии церемонии, блеске знати, феерии красок, восторге горожан, встречавших кортеж. Те самые привередливые француженки, что прежде бранили итальянские обычаи, теперь возбужденно расхваливали красоту флорентийской молодежи, изящество пажей, обходительность великого герцога – ma foi[51], он все еще видный мужчина. Последним был визит мадам дю Беллуа, которая заменила ее в парадной карете, украшенной лилиями Франции. Наедине она заверила ее, что поведение невесты было поистине королевским, хотя порой ma вела себя чуть легкомысленно. На просьбу объясниться подробнее дю Беллуа добавила, что все прошло à souhait[52] на пьяцца Сан-Галло, у алтаря. Маргариту очаровала диадема с рубинами и бриллиантами, которую великий герцог возложил ей на голову, – все знают, как она любит драгоценности. Увы, когда все светлейшее семейство, включая невестку, взошло на помост, чтобы принять дары от знати и духовенства, она позволила себе несколько вольностей.
– Каких вольностей? – с тревожным предчувствием спросила мадам д'Ангулем.
– К примеру, – ответила дю Беллуа, с любопытством оглянувшись по сторонам, – к примеру, она не могла усидеть на месте, все время вертелась то вправо, то влево. Было жарко, разумеется, но ей следовало бы сдержаться, а она то и дело обмахивалась платочком, и как раз в тот момент, когда великий принц проезжал мимо верхом, сказала: «Умираю от жажды, нельзя ли стакан воды?» – Никто не ответил. Великая герцогиня строго посмотрела на нее, даже великий герцог смутился. Тогда она пожала плечами и принялась перебирать пальцами по корсету, пытаясь развязать его.
Сообщение вызывало беспокойство, эта гусыня дю Беллуа, как водится, отвлеклась, взяв в руки резную вещицу из слоновой кости со столика у кровати.
– Et après?[53]
– Потом – грандиозный пир в палаццо Питти, сияющем, как днем; надо признать, и в Париже не каждый повторил бы нечто подобное: кабаны, фаршированные живыми голубями, горки из дичи, замки изо льда, экзотические фрукты всех видов, золотая посуда и горный хрусталь. Пиршество длилось до полуночи, затем – бал, а после – факельное шествие, сопроводившее супругов в брачные покои. И тут начинается самое интересное, – смеется дю Беллуа: – Великая герцогиня просит подать молодой жене брачную рубашку, а ее нигде нет! Искали тут, искали там – не нашли. Пришлось заменить на первую попавшуюся из приданого. Просто уму непостижимо!
Мадам д'Ангулем молчит, лишь слегка улыбается. Она-то знает правду, вспомнила пепельную кучку в камине после той нелепой, бессонной ночи в Амброджане. А жаль, рубашка была и впрямь чудесная.
Взгляд на сцену: убогость и пустота. Вместо героини – щуплый манекен, забытый в углу режиссером, который когда-то отделал его искусственным шелком, теперь режиссер думает, что манекен может еще пригодиться, более того, его аскетическая нагота навевает соблазнительное сравнение: современные шестнадцатилетние одеты буквально в ничто. В прозрачном свете проступают геометрические симметрии пространства, отполированного от потолка до коврового покрытия, современное habitat[54] – стекло сталь бетон. И в нем, при металлическом гудении и слабых всхлипах транзистора, сидит манекен. И почему бы нет, в самом деле? Листая глянцевые страницы, проекции мимолетного, невеста ждет. Подразумевается, что жених где-то там принимает бодрящий душ: последний – вчерашний – визит к психоаналитику его успокоил, внутренний блок в фазе рецессии, и при должном подходе все будет хорошо. Душ горячий, душ холодный, бальзамные растирания. «А если она, допустим, откажет мне?» – «Брось, Козимо, немыслимо, чтобы девушка пусть из знатного, но все-таки обедневшего рода легкомысленно пренебрегла партией, которая сулит ей престиж, роскошь, все радости тщеславия. Поскорее сделать ей ребенка – вот что главное, сразу все встанет на свои места. Смелее». С голым торсом, в одних трусах, Козимо, наследник промышленной империи, входит к Маргарите, принцессе по имени, но не по сути. Вот он я, darling[55].
