Нет, совсем не уверена. В этой тусклой, бедно обставленной комнатке, куда никогда не заглядывает солнце и где сумерки наступают задолго до вечера, чувства не выдерживают скуки, испаряются, гаснут, как огонь без топлива. Ей кажется, будто у нее нет прошлого, и приходится сделать усилие, чтобы вспомнить: Карл существует. Написать ему записку, предложить побег, полный приключений? Это нелепые мечты, не стоит их лелеять. Если бы ее заточили в монастырь, хуже бы не было.
В своем убогом театрике актриса продолжает причитать, будто все обстояло иначе: Карл был без ума от нее, готов был потерять все, лишь бы жениться, и осаждал ее страстными посланиями. На это есть доказательства, говорит она. Какие доказательства, мадемуазель? Пустая болтовня, слухи, гуляющие между гостиными Маре[24] и покоями Лувра, выдумка еще нелепее той, что мы сегодня рассказываем, представляя вас современной девчонкой, которая боится жить, но мечтает о славе. Судьба принцесс, выданных замуж по доверенности[25] и почти сразу погруженных в однообразие быта знатных матрон, изуродованных родами и выкидышами, вызывала у вас отвращение, вы стремились к другому, и легенда о несчастной любви вам как раз подходила: вас привлекали театральные жесты – рыдать у подагрических ног лотарингского дяди, бросать вызов гневу короля. Но признайтесь, вас соблазнило богатство приданого. Примерять платья, расшитые драгоценностями, выбирать воздушные кружева, принимать щедрые дары от монарха-мегаломана – достойные занятия, которые на словах вы могли презирать, но которые утоляли вашу жажду роскоши, подавляемую с юных лет. Уже тогда, несмотря на романтические фантазии, вы не забывали о своих интересах. Сегодня вам подошла бы роль американской секретарши, ставшей владелицей нефтяных скважин – многократно разведенной, недовольной и деспотичной. Между крайним решением – укрыться в монастыре – и возможностью наконец оказаться в центре придворных торжеств вы не колебались. Торжества были великолепны.
Актриса сияет. Сцена наполняется герцогами и принцами крови, дамами с правом на табурет[26]. Вечером на прощальном балу в Фонтенбло никто не затмил ее по красоте грации изяществу. Тысячи глаз, прикованных к ней, были глазами влюбленных, залогом триумфа, которому суждено длиться вечно и повсюду, преодолевая любые препятствия. Ее называют светлейшим высочеством – таков титул, положенный супруге тосканского наследника. Шепчутся, будто даже инфанте король не дарил таких драгоценностей, какие прислал Козимо. Кто такой этот Козимо? Отголосок имени, прозвучавшего в королевской капелле во время обряда, когда ее родственник, герцог де Гиз, надевал ей на палец кольцо, – дурной сон, который Маргарита не хочет вспоминать, ибо только настоящее существует – праздник, которому не будет конца.
И вот свежим майским утром отъезд становится еще одним спектаклем в ее честь; мыслимо ли поверить, что это путешествие без возврата? Паланкины, кареты, лошади мелькают перед загородным королевским дворцом, сцены прощания в духе трагедий месье Расина: король, королева, старшая фрейлина и камер-фрейлина – все исполняют свои роли, как в балете. В свете этого даже воспоминание о последнем прощании с матерью растворяется в театральной условности.
– Ma fille[27], мы больше не увидимся! – драматически воскликнула герцогиня, которая умеет рыдать по щелчку. Маргарита цепенеет, словно завороженная, не может расплакаться, как предписывает роль.
– Паланкин для ее светлейшего высочества! – кричат.
Она терпеть не может паланкины и настаивает, чтобы подали лошадь. Но ее усаживают рядом с мадам д'Ангулем, единственно достойной представлять короля. С оглушительным грохотом кареты, всадники, повозки смешиваются, прежде чем выстроиться в кортеж. Наконец мулы двигаются, и Маргарита приходит в себя:
– Но я… – восклицает она, привстав и пытаясь распахнуть дверцу. Резкий толчок швыряет ее обратно на сиденье, и мадам д'Ангулем улыбается, мягко берет ее за руку.
– Сейчас не время, ваше высочество, подождите до первой остановки. В паланкине удобнее, вас никто не видит, так вы сможете наплакаться вволю.
Именно здесь начался долгий плач Маргариты, уже не чествуемого идола, а законной жены неведомого иностранца. Спектакль окончен, теперь все заключено в шкатулке, выстланной белым атласом, где, словно змея, пробудившаяся от спячки, затаилась страшная правда.
«Я больше не увижу Париж? Фонтенбло? Этого леса? Неужели правда, что Дочь Франции, неудачно выданная замуж, не может по собственной воле вернуться домой? В романах преследуемые принцессы всегда находят способ увернуться от несчастной судьбы, преданный рыцарь приходит им на помощь и возвращает счастье. Где Карл? Что он придумал, чтобы ее спасти?» Мелькают могучие дубы, буки, тропинки, усеянные солнечными пятнами, срывается с места вспугнутая косуля, и вот уже дорога тянется через бескрайние поля бледной пшеницы, на горизонте – шпили колоколен, башни затерянных замков, и снова глухие леса с гигантскими папоротниками и густыми кустами, куда не проникает солнце, мрачные тени, которые укрыли бы беглеца, сумей он, словно по волшебству, ускользнуть, – никто бы его не нашел. От отчаяния Маргарита прикрывает глаза рукой. Мадам д'Ангулем достает флакон с нюхательной солью, подает пудру, зеркальце.
– Скоро мы встретимся с Великой Мадемуазель, – говорит она. – Ваше высочество сможет подкрепиться.
– Не нужно, – сдавленно шепчет Маргарита. Но это неправда, она голодна и за завтраком съест целого фазана.
Удалитесь, синьора, во втором акте для вас нет роли. Мы уже во Флоренции, в палаццо Питти, в покоях великого принца, он плохо спал, пульс слабый, высокая температура. Светлейшая Мария Виктория стоит у изножья кровати, наблюдает за сыном и вполголоса советуется с духовником, которого велела позвать. Может, это обычная простуда, кто знает, но прежде всего нужно подумать о душе, а об остальном позаботится спешно вызванный главный лекарь. Испуганный Козимо вглядывается в мать и священника, стараясь прочесть по их лицам приговор.
– Юношеские недомогания, усталость, – успокаивает его принц Леопольдо, только что переступивший порог комнаты. Добродушным, но властным жестом он отпускает духовника, несмотря на тихие возражения невестки. – Вы переутомились из-за подготовки «Празднующего мира»[28]. Отдых, легкая пища – и все пройдет. Не стоит тревожить великого герцога: у него сегодня Совет.
Успокоенный, больной выпивает потогонную травяную настойку и закрывает глаза. Ему хочется спать. Пусть поспит.
Но великая герцогиня встревожена, она настаивает на разговоре и тянет деверя за рукав к оконной нише. Она этого не одобряет, более того – удивлена: пока человек в сознании, полная исповедь – лучшее из лекарств. К тому же не следует ли немедленно отправить гонца, чтобы остановить кортеж принцессы-невесты, который уже на пути к Марселю? По ее мнению, внезапная болезнь сына – знак свыше. Французский брак ей никогда не нравился. Он заключен в Париже, быть может, священником-еретиком. Нельзя ли, выяснив, как все обстояло на самом деле, обратиться к римскому папе с просьбой о расторжении? В любом случае, даже если болезнь принца, бог даст, не смертельна, благоразумие требует задержать принцессу и отложить свадебную церемонию во Флоренции, ведь именно она имеет значение.
Леопольдо молчит и дает невестке выговориться, не удостаивая ее ни малейшим вниманием. Он решил, что и пальцем не шевельнет, чтобы ей угодить. Особенно раздражает его то, что – пусть совсем по иным причинам – он в глубине души согласен с Марией Викторией. Он хорошо осведомлен о мадемуазель Орлеанской и о нравах французских дам, и потому поспешность, с какой был заключен этот союз, казалась ему непростительной ошибкой. Помешать этому он не смог, да и не захотел, habent sua fata…[29] И правда, словно по воле рока, Медичи не умеют выбирать жен – их неизменно подводят тщеславие и корысть. История повторяется десятилетиями: Мария Кристина Лотарингская, Мария Магдалина – его мать, мир праху ее, и нынешняя великая герцогиня оказались пагубны для династии. Женщины достойные, но сварливые, заносчивые, обидчивые, ограниченные, во всем покорные духовенству. Козимо – неплохой малый, но скучный, мрачный, занудливый. Дай бог им обоим сил друг друга терпеть. На этой нерадостной мысли Леопольдо, пока невестка переводит дух, берет ее руки в свои и ободряюще похлопывает по ним.
