– Все будет хорошо, ваше светлейшее высочество, молитесь, и Провидение вас не оставит. – Бросив последний взгляд на спящего племянника и отвесив прощальный поклон, он торопливо уходит, его уже ждут господа из Академии дель Чименто: сегодня они проводят новые опыты с ящерицами.
Оставшись одна, Мария Виктория снова подходит к постели сына и кивком головы подзывает слугу, велит послать за священником, отосланным Леопольдо, – пусть ожидает в приемной. Затем, широко перекрестившись и громко шелестя юбками, она направляется к дверям, где сталкивается с придворным доктором Беллини, учеником Реди, отбывшего в Пизу.
– Мы в руках Божьих, – шепчет она мимоходом, делая скорбный жест. Она не хочет присутствовать при осмотре: принц – ее сын, но он все же мужчина. Добравшись до своих покоев, она, не теряя ни минуты, отправляет записку настоятельнице монастыря Крочетте, своей самой надежной союзнице, и велит немедленно начать читать новенну[30] за здоровье больного – телесное и душевное. Весть о болезни принца распространяется мгновенно, уже через полчаса во Флоренции не остается ни монастыря, ни церкви, куда бы она не дошла. Звонят колокола, ремесленники, лавочники крестьяне собираются в кучки, все уверены, что Козимо умирает, бедный мальчик, такой молодой, и как раз ждал невесту; я всегда говорил, долго ему не прожить, слишком уж мрачный был, видно, болезнь в нем давно таилась. Начинаются гадания: к добру ли, к худу ли, если наследником станет молодой принц Франческо Мария? Народ качает головами. Все останется по-прежнему: налоги, поборы, конфискации. Всеобщая нищета и прямая дорога в богадельню – вот наша участь.
Когда в комнату вошел врач, а за ним цирюльник с тазиком и ланцетами, Козимо встрепенулся. Он ждал Реди, а этот юнец ему не нравится – не нравится, как смотрит на него, как ощупывает. Пара слов, которыми обмениваются медики, вызывают в нем тревогу: он уверен, что те увидели на его лице признаки оспы. Оспой он уже болел, но ведь она может вернуться. А вдруг на сей раз он останется обезображенным, как тот или этот, оба уроды? Тогда уж лучше умереть.
– Священника! – кричит он. – Причастие, последнее помазание!
Молодой доктор рассмеялся бы, не будь перед ним великий принц.
– Это всего лишь краснуха, – улыбается он вкрадчиво, – детская неприятность. Кровопускание не требуется. Теплые примочки, легкая пища – и через несколько дней ваше высочество пойдет на поправку.
Немного успокоившись, но то и дело касаясь лица – оно начинает зудеть, – Козимо возвращает себе самообладание, хотя на всякий случай ждет священника. Как и его мать, он не слишком доверяет врачам, зато всецело – Небесам, святым покровителям знати, реликвиям, коих у него в изобилии. За стеной слышны шаги – должно быть, пришел духовник.
– Пусть падре войдет, – велит он, отвечая на прощальный поклон Беллини и цирюльника.
К обычным сомнениям перед подробной исповедью – его мучением и удовольствием с самого детства – теперь добавляется страх смертного греха. Прошлой ночью его посетил соблазнительный образ светловолосой француженки вместе с нечистыми кошмарами – значит, он осквернил святость брака, который есть таинство. Отпущение грехов на этот раз будет получено не без труда и уж точно без обычных похвал за примерную благочестивость. В нем появляется горькое раздражение к невесте, что сейчас едет к нему, и чуть ли не желание наказать ее. Если он избежит смерти, эта Маргарита Луиза будет у него ходить по струнке.
Актриса ликует: сцена, где Козимо исповедуется, считая себя при смерти из-за сущей ерунды, вызывает у нее истерический смех. Конечно, так оно и было: из каждого угла палаццо Питти выныривала черная, серая, коричневая или белая сутана священника или монаха с одинаково слащавыми, назидательными улыбочками, словно у них на руках уже имелись верительные грамоты в Царство Небесное. Но довольно, теперь сцена принадлежит ей: она въезжает в парк Монтаржи, в одно из многочисленных поместий Великой Мадемуазель, которая выехала ей навстречу и усадила в свою карету. Несмотря на уговоры мадам д'Ангулем, Маргарите все же удалось пересесть из паланкина в седло и проехать верхом добрых двадцать миль. Алые бархатные подушки кареты – благословение для ее измученных костей, но разум не знает покоя. Монпансье, благосклонная хозяйка, окружает ее сестринской заботой, и Маргарита задается вопросом, почему не подумала обратиться к ней, когда еще было время, чтобы расстроить тосканский брак. Кто знает, вдруг еще не все потеряно: сначала следует как можно дольше задержаться в Монтаржи, потом с помощью сестры и сговорчивых врачей притвориться тяжелой больной, не способной продолжать путь. И почему бы не зайти еще дальше и не разыграть внезапную смерть? Гонцы в Париж, гонцы в Марсель: принцесса, цвет юности и красоты (она почти готова расплакаться), вознеслась на небеса. Тайком в Монтаржи готовят гроб, набитый камнями и тряпьем, и опускают его в усыпальницу часовни. Двор облачается в траур, рыдает герцогиня-мать, плачет Карл… но вскоре его утешает тайное послание. Она, Маргарита, больше не принцесса Тосканская, а вновь мадемуазель Орлеанская, живет, переодетая пастушкой, в хижине в самой густой чаще, и ждет, когда Козимо женится во второй раз. Безупречный сюжет любовного романа. Проходят месяцы, правда раскрывается, король Людовик прощает, Карл торжествует, и празднуется новая свадьба. Вот оно, счастье – награда за верную любовь.
Воображаемая сцена столь красочна, что сама действительность вписывается в нее, и вассалы, толпящиеся по обе стороны кортежа, кажется, одобряют эту выдумку. Преисполненные торжественности мелкие феодалы на богато украшенных конях, зажиточные крестьяне-арендаторы в пестрых нарядах, приходские священники со своими прихожанами и знаменами – все хлопают, машут платками, бросают цветы. Монпансье выглядывает из кареты, отвечает на приветствия горделивой улыбкой владычицы, привыкшей к почестям. Именно она возвращает происходящее в пределы неумолимой реальности. Рядом с этой сумрачной, подавляющей фигурой тосканская невеста – теперь уже чужестранка – выглядит ничтожно: ее воспринимают лишь как подопечную великой сестры, которая не замечает ее напряженного, умоляющего взгляда. Поздно, слишком поздно искать убежища в мире сказок. Решимость Анны Луизы Монпансье тверже, чем хватка самого Людовика.
Они прибывают, и суета кортежа, давка, напор шумной толпы, наполняющей дворы и залы, развеивают розовую дымку мечты. Единственная добродетель Маргариты – ее хрупкость ребенка, не успевшего стать взрослым; эти сельские дворяне, дамы в нарядах моды полувековой давности обхаживают ее несколько минут и спешат исполнять свои вассальные обязанности перед госпожой. Оглушенная, подавленная, Маргарита просит уединенной комнаты, постели, усталость служит ей оправданием и на миг приносит слабое утешение: наконец-то ее жалеют. Ее заботливо провожают по лестницам и коридорам с тяжелыми каменными стенами, приглушающими гул из залов внизу, где готовится пир. Две деревенские девушки, наспех назначенные камеристками, начинают ее раздевать, как вдруг врывается третья – не постучавшись, от волнения и спешки позабыв про реверанс.
– Прибыл его высочество принц Лотарингский, – лепечет она и больше ничего не может сказать, забыла остальное из послания Великой Мадемуазель: принцессе не следует покидать комнату – позже ma сама поднимется к ней поговорить.
До этого момента актриса послушно следовала сценарию спектакля: сняла корсет с китовыми косточками, распустила волосы, зевнула. Но теперь она бунтует, фыркает, требует правды. Какой? Она не знает. Мыслями уносится назад, к Фонтенбло, к свету того утра, чтобы отыскать следы шагов, утраченные воспоминания. Но вдруг осознает: она в ловушке, заключена в персонаже, которого сама же и сотворила из собственной жизни. Почти смирившись, бормочет, что ни за что бы не поддалась малодушию – лечь в постель в разгар праздника. Неподвижная, с обнаженными, хрупкими плечами, она ищет выход, компромисс между тем, что произошло на самом деле, и тем, чего требует ее гордость примадонны. Девушки стоят с одеждой в руках, словно соляные столпы, готовые вот-вот рассыпаться.
