Уже стемнело и шел проливной дождь, когда в глубине парка заметили всадников и всадниц. Они приближались беспорядочными группами, промокли и люди, и лошади, но все были в приподнятом настроении. На настойчивые расспросы отвечали, что охота удалась; босоногие загонщики тащили в хвосте процессии, под лай собак, четырех косуль, молоденького кабана, десяток-другой зайцев. Застигнутые грозой, охотники укрылись в лачугах, чьи обитатели, грубое мужичье, приняли их за разбойников. В общем, повеселились на славу, но теперь все устали, проголодались и мечтали только об отдыхе. Нет, у них совершенно не было сил смотреть спектакль, который собирались исполнить актеры из Дижона, особенно дамы чувствовали себя измотанными. Камергеру, лишенному указаний от хозяйки, не оставалось ничего другого, как организовать скромный ужин, а актеров отправить на ночлег в хлев и на сеновал.

Среди вернувшихся охотников и слуг, принимавших у них лошадей, царила такая суета, что лишь когда дамы уже поднимались в свои покои, раздался чей-то голос:

– А где мадам Тосканская?

При вспышках факелов на лицах запоздавших всадников мелькнуло красноречивое смущение. Ответа не последовало: кто-то отворачивался, словно что-то искал, другой нагибался, чтобы подтянуть подпругу, третий шумно отдавал распоряжения конюху насчет своего промокшего коня. И только один из загонщиков, согнувшийся под тяжестью убитой косули, пробормотал:

– Мы потеряли мадам из виду, когда она вместе с его высочеством Лотарингским умчалась в сторону Волчьего болота[37]. Они неслись как ветер.

На рассвете Анджелика ди Граньян, незамужняя девица, за неимением приданого обреченная на монастырь и утешенная тем, что перед затворничеством ей позволили побывать на празднике, проснулась от стука копыт и шагов во дворе. Рядом с ней на широкой постели, выделенной для приглашенных фрейлин, крепко спали две другие девушки. Стараясь их не разбудить, Анджелика тихо встала, на цыпочках подошла к окну и приоткрыла ставню. Внизу, в тумане, люди с горящими факелами суетились вокруг двух лошадей, с которых спешивались всадник и дама. Приглядевшись, она подумала, что узнаёт их, теперь они стояли друг напротив друга и будто бы разговаривали. У Анджелики вырвался сдавленный вскрик:

– Они вернулись!

Вскоре проснулся весь замок и наполнился шепотами.

Подробности разлетелись молниеносно. Всю ночь прочесывавшие окрестные леса, продрогшие и измученные слуги уже подходили к замку, когда из чащи появились Карл и Маргарита и неспешно, будто возвращаясь с прогулки, направились в сторону главных ворот. Карл первым соскочил с лошади, подхватил принцессу и осторожно опустил ее на землю. Потом они еще долгую минуту стояли, держась за руки. Наконец она отстранилась и пошла к дверям, то и дело оборачиваясь, чтобы попрощаться, а он, застыв на месте, отвечал ей поднятой правой рукой. Затем быстро вскочил в седло, пустил коня галопом и исчез.

Ошеломленные гости не без тайного злорадства обсуждали случившееся в своих комнатах. Одни заявляли, что этот странный праздник отшумел и лучше бы всем разъехаться по домам, другие колебались, придумывая сотню отговорок: уж очень хотелось узнать, чем все закончится. Никого не удивило, что мадам д'Ангулем, якобы внезапно почувствовав недомогание, на рассвете прибегла к кровопусканию, – не трудно представить, что чувствовала бедная дама, назначенная исполнять волю короля. Но наибольшее недоумение вызывало поведение Великой Мадемуазель, которая вот уже тридцать шесть часов не показывалась на глаза. Судачили, будто она сама отправилась на поиски сестры, будто послала верного шпажиста вызвать Карла Лотарингского на поединок или отправила гонца в Париж. Чепуха, возражали приближенные месье Вонзи, устроителя тосканского брака, все это фантазии, досужие разговоры, череда недоразумений. Побег Маргариты – чистейшая выдумка: пока все думали, что Маргарита на охоте, она отдыхала вместе с сестрой, обе не оправились после тяжелой дороги. К полудню эти опровержения обрели вес и звучали с такой непреклонной уверенностью, что гостям оставалось только предусмотрительно умолкнуть. Тем временем участники феодального кортежа один за другим выказывали намерение откланяться. Благодарные и огорченные тем, что не смогут попрощаться лично, они передали через церемониймейстера пылкое почтение ее высочеству и заверения в своей глубокой преданности.

На самом деле после «дипломатичного» исчезновения, длившегося весь день, Анна Луиза провела ночь в мучительной бессоннице, одна, за запертыми дверьми, не притронувшись к еде. Убежденная в том, что кузен с кузиной сбежали, она писала и рвала гневные письма королю, мачехе, этому недотепе герцогу Лотарингскому, неспособному держать в узде своего глупого племянника. Больше всего ей хотелось доказать свою полную непричастность к беспрецедентному скандалу и вновь подчеркнуть, что только она – настоящая наследница Гастона Орлеанского, тогда как вдовствующая герцогиня и ее дочери – лишь побочные ветви славного рода. Наконец уставшая и опустошенная, она задремала прямо в кресле у письменного стола. Не сменив тяжелого платья, надетого с утра, она сидела, спрятав озябшие руки в складках юбки, тщетно пытаясь их согреть. Ее сон был легок, едва почувствовав приятное тепло, она проснулась.

Открыв глаза, она видит: у ее ног сидит сама Маргарита. Уронив голову на колени сестры, принцесса плачет – это ее горячие слезы, смочив ткань платья, чуть отогрели окоченевшие пальцы. Мягкое, как урчание кошки, бормотание смешивается с плачем:

– Простите меня, он уехал, ушел, я больше никогда его не увижу. Но хотя бы однажды мы были счастливы.

Маргарита поднимает бледное лицо, по нему текут слезы, такие прозрачные, что глаза остаются ясными, как два озера, из берегов которых тихо выходит вода. Странное, невыносимое очарование парализует Анну Луизу. Она не может освободить рук, не может выговорить ни слова. Ей приходится приложить огромное усилие, чтобы наконец прийти в себя и вскрикнуть:

– Malheureuse[38], что вы натворили?!

В ответ Маргарита встает, на ее розовых губах дрожит слабая улыбка.

– Ничего дурного, ma soeur[39], клянусь. Я лишь хотела узнать, что чувствует женщина, когда ее по-настоящему любят. Несколько часов сладости в уплату за вечное несчастье. Теперь приказывайте – я готова ехать, я сделаю все, как вы скажете. – Голос нежный, умоляющий, слезы придают бледным щекам еще больше прелести. Анна Луиза вдруг ощущает, как чуждо ей теперь это хриплое malheureuse, вырвавшееся у нее из горла.

И вот вдруг она одна. Маргарита бесшумно исчезла, но не исчезло очарование ее жестов, слов, голоса – трепетного и вместе с тем торжественного. Оскорбления и угрозы, от которых краснеют придворные фрейлины, замешанные в любовных интригах, неприменимы к Маргарите, которая гордится своим бесценным страданием. Рушатся бастионы королевского высокомерия, культ возвышенного бесстрастия, даже надменное презрение девственницы к грешнице не может устоять перед этой смутной тоской. Анна Луиза завидует не красоте юной сестры, а ее несчастной любви. Когда-то двадцатилетнюю, во времена фронды, ее сравнивали с эпической героиней Клориндой; кто знает, может, тогда кто-то из рыцарей и любил ее. Ответить на любовь отказом – вот чего она была лишена, ибо никогда не видела в мужчине ничего, кроме трона, который он мог бы ей предложить, такова ее прославленная добродетель. Уязвленное тщеславие жжет, но не причиняет боли, а сердце Анны Луизы болит по-настоящему: ей никогда не изведать сладости несчастной любви.

Актрисе скучно. Прошлое тяготит ее, как жесткие корсеты, которые она носила всю жизнь. Довольно! Прочь крахмальные лифы, тройные юбки, жабо и прочую мишуру, теперь ей хочется сравнить себя с современной девушкой – плоскогрудой, узкобедрой. Так ей будет проще добиться справедливости. Она требует сценарий пьесы, листает его, выискивая, какие слова ей вложили в уста: раньше из-за них был бы скандал, а теперь это обыденные, вполне приемлемые фразы.