– Ну, ma mignonne[35], как вы себя чувствуете? Не желаете раздеться? – спрашивает Анна Луиза.
В ответ Маргарита лишь сморкается и вдруг, будто ловким движением фокусницы, освобождается от тяжелого свадебного наряда. Слетают подъюбники, туфельки, оборки, кружево с волос. Теперь на ней лишь тонкая сорочка с глубоким вырезом, без рукавов, доходящая до колен. В неразберихе движений ее светлые волосы рассыпались по лбу и плечам, придав заплаканному личику детское очарование. В таком полуобнаженном виде она прыгает в постель Великой Мадемуазель – в громадную кровать с балдахином, увенчанным герцогской короной, – и сворачивается калачиком, столь крохотная, что почти не занимает в ней места. Весеннее тепло еще не проникло сквозь стены замка, но она отбрасывает одеяло, которым сестра пытается ее укрыть.
– Мне жарко, m'amie[36], – говорит она, кокетливо морщась, и закрывает глаза.
Так начинается, по мнению Монпансье, худшая ночь в ее жизни – в сравнении с ней даже военные тяготы времен фронды кажутся пустяком. Позже, вспоминая, она запишет: «Мне всегда нравилось спать одной и с удобством». Сейчас она полулежит под стеганым одеялом, в застегнутом до подбородка пеньюаре из парчи, ее голова и плечи покоятся на двух пуховых подушках. Ночную лампу она не погасила, колеблющееся пламя отбрасывает на стены и шторы причудливые тени; в этом полумраке тело на другой стороне кровати теряется среди складок простыней, словно оно чудом исчезло, улетело куда-то далеко. Анна Луиза устала, но понимает: в эту ночь ей не уснуть, чужое присутствие, ощутимое лишь по едва уловимому дыханию и кислому запаху вспотевшей кожи, ее тяготит, тревожит. Но есть и другая ничтожная, но все же унизительная причина, которая мешает ей уступить дремоте (подбородок уже клонится к груди): с детства она знает, что во сне храпит, и всякий раз, когда речь заходила о замужестве, страх, что этот нелепый изъян отвратит от нее супруга, не давал покоя. Но куда хуже, если Маргарита проснется и услышит ее постыдный храп. Что тут начнется! Насмешки, колкости, смех.
Фитиль вспыхивает ярче, и Анна Луиза рассеянно разглядывает спящую. Да, изящна, конечно, но не такая уж красавица, как о ней говорят. Плечо, выглянувшее из-под ночной рубашки, чересчур костлявое, предплечье худое, локоть острый, но шея – длинная, гибкая – тонка, словно стебель. Маленькая грудь вызывает в памяти статуи, которыми восхищаются знатоки. И нельзя не признать, что ноги у нее хороши. Все дело в цветущей юности? Ни в шестнадцать, ни позже Анна Луиза не смотрела на себя обнаженную в зеркало: ей казалось, будто этим она осквернит будущую первую брачную ночь. Надменная принцесса в придворном наряде, усыпанном драгоценностями – вот образ, которым она любовалась, в такой влюбился Стюарт, такой она позировала для портретов, представленных вниманию могущественных монархов. А эта маленькая бесстыдница не стесняется своей наготы и не думает приберечь ее для супруга, который ждет. В полудреме воображение Анны Луизы становится смелее: ей видятся объятия Маргариты и Козимо, их брачное ложе, и вдруг жена – она сама, Великая Мадемуазель, а принц кричит, что его обманули, подсунули старуху, которая храпит! Усталость породила кошмар, сердце бешено колотится.
Под закрытыми веками Маргариты проносятся совсем иные мысли. Притворяясь спящей, она прокручивает в голове свое поражение и, чтобы смягчить горечь, пытается оправдать кузена. Карл не побоялся гнева короля и прискакал увидеться с ней, но в последний момент боль от утраты возлюбленной пересилила, а усталость от дороги – предлог, чтобы скрыть слезы. Значит, все кончено, королю никто не смеет перечить, задумка с мнимой смертью бессмысленна, Анна Луиза – лицемерка, она и мизинцем не пошевелит, чтобы ей помочь. И все же только Великая Мадемуазель, если бы захотела, могла спасти ее от ссылки: она безмерно богата, отец всегда это повторял, для нее ничего не стоит поступиться частью своего состояния, чтобы устранить главное препятствие к лотарингскому браку. Все равно рано или поздно она умрет, и ее наследниками станем мы с сестрами. Маргарита уже спит и во сне находит выход: он рядом, прямо под рукой – ускорить желанную смерть. Фантазия, не знающая удержу, с такой готовностью дорисовывает все до конца, что преступление совершено и раскрыто. И что теперь? «Нельзя же казнить Дочь Франции!» – в отчаянии умоляет герцогиня-мать, крепко сжимая руку сестроубийцы, и король дарует помилование. Года-двух в Бастилии достаточно, чтобы искупить безумства любви. А Карл остается ей верен.
Вдруг – крик. Чьи-то нервные руки сжимают горло Анны Луизы. Она рывком высвобождается, вскакивает в своем длинном пеньюаре и наотмашь бьет сестру по щеке.
– Et voilà, ma petite! Вот, моя девочка, к чему приводят ваши причуды: припадки, судороги! Я никому не скажу, что с вами происходит, но ступайте к себе, мое терпение на исходе.
Великая Мадемуазель проспала до полудня. Она спала прекрасно, и, когда горничная, как обычно, поднесла ей ослиное молоко, заботливым голосом поинтересовалась, прошел ли у невесты жар: бедняжка вся горела, когда ночью, чтобы не беспокоить Мадемуазель, она вернулась в свои покои. Образ добродетельной сестры сохранен.
– Ее светлейшее высочество только что уехала на охоту, – отвечает девушка, подбирая разбросанную по комнате одежду, среди которой и серебристое платье, надетое невестой накануне.
Потягивая молоко, Анна Луиза недоуменно пожимает плечами: кто знает, что творит эта маленькая преступница, которую пощечина явно не образумила. Ей и самой хотелось бы пуститься вскачь по лесу в такой солнечный день, тем более что охота – ее страсть, но долг перед пожилыми гостями, дамами и кавалерами знатных родов не позволяет ей этого. Начинается левер – утренний церемониальный прием, утверждающий ее как королеву в собственных владениях, где бы она ни находилась. В серебряном зеркале отражается слегка вытянутое лицо с волевыми чертами, властный нос, глаза – между серым и небесным.
– Ваше высочество прекрасно выглядит, – говорит первая камеристка, закончив укладывать ей волосы и отступив назад, чтобы оценить результат. Нет, ни за что на свете Анна Луиза не хотела бы быть другой, ведь в ней воплощена гордость французской крови. Призраки минувшей ночи не в счет.
Шумная трескотня гостей доносится даже сюда, многие уже разбрелись по лужайкам и аллеям, прогуливаются, разбившись на группки и при встрече как будто совещаясь. Мадемуазель в серой амазонке надолго замирает у окна, прищурившись, – она и правда немного близорука. Узнаёт того или другую, тут и там: все люди в возрасте, молодежи нет, молодежь, разумеется, отправилась на охоту. Делать нечего, сейчас придется спуститься и развлекать это почтеннейшее общество бог знает сколько времени – невыносимая скука. Вдруг по телу пробегает дрожь: обеспечила ли мадам д'Ангулем достойное сопровождение тосканской невесте? И самое главное, где сейчас Карл Лотарингский? Подозрение, что он, вместо того чтобы вернуться в Париж, сопровождает кузину в ее любимом развлечении, приводит ее в ярость. Сильна и соблазнительна мысль догнать охотников и, если понадобится, силой авторитета вернуть Маргариту в замок. Но, поступив так, рассуждает она, можно усугубить положение и дать повод для злых пересудов. В конце концов, какое ей до этого дело? Лучше притвориться, будто она ничего не знает, что вполне допустимо при ее положении безупречной незамужней принцессы. А пока надо подождать и под любым предлогом отсрочить появление среди гостей.
– У Мадемуазель мигрень, – вскоре объявляет церемониймейстер.
Хозяйки замка нет, как нет и чествуемой невесты, и время тянется мучительно долго. Расставлены столы для триктрака и шахмат, но, оказывается, среди почтенных гостей мало кто в них играет. Скрипки и лютни исполняют танцевальные пьесы, что звучит почти как насмешка, учитывая возраст присутствующих. Вдовствующие дамы с тоской вспоминают мирные домашние занятия, кавалеры – славные времена Людовика XIII, великого, но недооцененного короля: тема печальная и даже опасная. Обедают, кто-то дремлет в неудобных жестких креслах, но к полднику и на румяных лицах самых крепких едоков угадывается смесь рассеянности и любопытства, которую выдают беспокойные взгляды, при каждом шорохе устремляющиеся к дверям и окнам. Любой предлог хорош, чтобы подняться и выйти на свежий воздух, хотя небо затянуто тучами и вот-вот польет дождь. К вечеру матроны начинают беспокоиться: охотники до сих пор не вернулись, не нужно ли послать им навстречу кого-нибудь, кто хорошо знает лес? Молодая маркиза на девятом месяце взволнованно повторяет, что муж обещал вернуться еще засветло, а она уверена, что у нее начались схватки. За ужин садятся только самые прожорливые, остальные вполголоса переговариваются: наверняка случилось что-то недоброе. У всех на устах один и тот же вопрос: что обо всем об этом думает Великая Мадемуазель? Кто ее видел?
