А потом стрелки дрогнули в обратную сторону — и поплыло у нас.

Я почувствовал это раньше приборов: пол под ногами на мгновение стал вопросом, а не утверждением. Свет двух светил за куполом мигнул. По залу прокатился общий вздох — сотня существ разом ощутила, как их мир на долю секунды усомнился в себе.

— Встречный поток нарастает! — Иссхта уже не докладывала — выкрикивала. — Они подняли мощность зеркально нашей! Профессор, это качели: за каждый процент нашей стабильности мы платим их процентом, и наоборот!

Квантовое перетягивание каната. Две реальности, вцепившиеся в общую нить бытия, — и каждая тянула на себя, потому что отпустить означало исчезнуть. Я смотрел, как на графике наши кривые сплетаются в идеальную противофазу, и понимал с горькой, головокружительной ясностью: конечно, зеркально. Конечно, противофаза. По ту сторону у пульта стоял я. С моей математикой. С моим упрямством. С моей единственной этикой: создал проблему — подставь плечи.

Мы были обречены на ничью. А ничья в этой игре называлась «полный коллапс».

А потом качели впервые взяли плату натурой.

Сектор рабочих станций у восточной стены — три консоли, стеллаж с запасными блоками и участок пола под ними — просто перестал быть. Без вспышки, без звука: только что был — и вот на его месте ровный серый провал в никуда, с краями гладкими, как срез скальпеля. Оператор, сидевший за крайней консолью, успел отпрянуть — Крогг выдернул его за шиворот в последнюю четверть секунды, — и теперь оба лежали на полу в метре от границы небытия, глядя, как исчезнувший объём медленно, нехотя заполняется обратно воздухом и тусклым аварийным светом.

— Локальный провал когерентности! — Иссхта побелела бы, будь у неё та физиология. — Реальность в зале истончается быстрее, чем снаружи, мы в фокусе обеих систем!

— Все от стен! К центру, под купол защитного контура! — рявкнул Эрр’Шайн, и сотня учёных выполнила команду с быстротой, которой не дало бы ни одно учение.

— Профессор, — голос Гелиоса прозвучал сквозь вой систем спокойно, как метроном в горящем доме. — Суммарная нагрузка на локальную квантовую структуру превысила расчётный максимум. При сохранении динамики через четыре минуты произойдёт…

Он не договорил.

Зал тряхнуло — не как при землетрясении, а как трясёт изображение при сбое проектора: всё вокруг на миг сдвоилось. Консоли по периметру заискрили; двое операторов отшатнулись от рабочих станций, чьи экраны потекли, как воск.

— Что происходит?! — я вцепился в поручень командного возвышения.

— Квантовый резонанс достиг пика! — прогремел Крогг от энергетической развязки. — Обе системы качают в одну точку между реальностями! Там формируется пространственно-временная сингулярность!

Воздух над пирамидой — в фокусе, где сходились оси обоих стабилизаторов, — начал искажаться. Сначала как марево над раскалённым камнем. Потом сильнее, гуще, темнее.

А потом реальность разошлась.

Не взорвалась, не треснула — разошлась, как расходится ткань по шву: в воздухе открылась вертикальная щель с рваными, пульсирующими голубым светом краями. Из неё не било ни светом, ни ветром. Из неё смотрела глубина — такая, от которой глаз отказывался определять расстояние, потому что расстояние там не имело смысла.

И из этой глубины в наш зал шагнули они.

Их было семеро — хотя «семеро» было лишь удобной ложью восприятия: контуры высоких бесплотных фигур, светящихся изнутри холодным белым светом, непрерывно текли, множились и сливались, словно существа не могли — или не считали нужным — держать стабильную форму в нашем убогом трёхмерии. Они находились здесь и не здесь одновременно; я видел их и в зале, и, каким-то невозможным вторым зрением, на проекции человеческой лаборатории — тех же самых, в двух местах сразу, в наглое нарушение всякой локальности.

Вой систем стих. Пирамида продолжала вращаться, но беззвучно, словно звук изъяли из мира за ненадобностью. Сотня учёных Сидера-Прайм застыла между рабочими станциями.

— Наблюдатели, — выдохнул я.

Я узнал их мгновенно и безошибочно — по описаниям из трёх миров, по теням из собственного сна, по неподвижным точкам среди ветвящихся вероятностей. Те, кто не ветвится, потому что смотрит. Садовники с секаторами. Вот они, явившиеся лично.

Одна из фигур выдвинулась вперёд — не шагнув, а просто оказавшись ближе. Голос возник сразу у всех в головах, минуя воздух и уши, и это был не голос, а концепция, отпечатывающаяся прямо в нейронах:

«Вы вмешались в структуру Эксперимента без санкции. Это неприемлемо».

Вместе со словами пришли образы — непереводимые, избыточные для смертного восприятия: я видел-ощущал-понимал устройство квантовых процессов на уровне, где наша лучшая математика выглядела детскими каракулями на полях настоящего текста. Секундное прикосновение к этому знанию вызывало восторг и тошноту одновременно.

Я заставил себя сделать шаг вперёд. Потом второй. Оба дались, как подъём под тройной гравитацией.

— Ваш Эксперимент стал нестабильным, — сказал я вслух, потому что говорить вслух было единственным способом остаться собой. — Каскад уничтожит все ветви до единой. Мы восстанавливаем исходную конфигурацию — стабилизируем оригинальную линию.

«Исходная конфигурация не предполагала вашей осведомлённости о структуре мультивселенной, — концепция-ответ была ровной, как стерильный стол. — Осведомлённый субъект — непредвиденная переменная. Непредвиденные переменные подлежат устранению».

Фигура подняла то, что на одно милосердное мгновение притворилось рукой.

И я начал заканчиваться.

Это не было похоже ни на боль от раны, ни на боль перехода. Меня разбирали — на квантовом уровне, аккуратно и необратимо, как разбирают формулу, вычёркивая члены: каждая клетка, каждый атом, каждая связь между ними по очереди переставали быть обязательными. Я ощутил, как истончается сама когерентность моего сознания, как мысли перестают держаться друг за друга…

— НЕТ!

Крик Эрр’Шайна донёсся до меня сквозь распад — далёкий, как с другого берега. Краем гаснущего зрения я увидел, как он бросается к главной консоли, сшибая кого-то с дороги:

— Гелиос! Протокол «Омега»! Активируй!

И семь процентов вероятности исполнились.

Зал вспыхнул. Вокруг меня — и, расширяясь, вокруг командного возвышения, вокруг пирамиды, вокруг всего зала — развернулся мерцающий купол: щит, сотканный из слоёв, которые я узнавал один за другим, как узнают почерки друзей. Гранёная квантовая броня, повторяющая структуру панцирей Улья. Глухое, глубинное экранирование подводных городов Тхаал’Вурра. И поверх всего — живая, дышащая адаптивная мембрана, растущая и перестраивающаяся под ударом, как лес Древних перестраивался под ветром.

Три погибающих мира держали надо мной щит руками моего же ИИ.

Распад остановился. Связность сознания хлынула обратно — с такой болью, словно в отмороженную конечность возвращалась кровь. Я устоял на ногах только потому, что падать внутри щита было некуда: пространство под куполом «Омеги» держало плотно, как ладонь.

Наблюдатели остановились. Все семеро — или все один, семикратно выраженный, — обратили ко мне то, что заменяло им внимание, и я физически ощутил, как это внимание сменило категорию: с «устранить» на «рассмотреть».

«Интересно, — концепция-голос впервые окрасилась чем-то помимо стерильности. — Ваша итерация демонстрирует незапланированную адаптивность. Синтез защитных парадигм четырёх несмежных ветвей. Это заслуживает изучения».

«Мы не подопытные крысы в вашей лаборатории, — я не стал говорить вслух: раз они пишут прямо в нейронах, пусть и читают оттуда же. — Мы разумные существа. У нас есть право на самоопределение».

«Самоопределение, — в мыслеголосе проступило нечто, пугающе похожее на иронию. — Ты говоришь о свободе воли и правах сознаний. Ты. Существо, которое создало симуляцию и заселило её миллиардами разумов, не спросив ни одного из них. Которое явилось сейчас стирать собственное творение, потому что оно мешает жить творцу. Примитивная итерация, ты правда не видишь симметрии между нами?»