Он делал ровные, размеренные шаги, всем своим видом демонстрируя презрительное превосходство над жалкой ситуацией, пока его взгляд не столкнулся с моим.

Виктор резко остановился, вынудив напряженный конвой тоже замереть посреди коридора. В его глазах, секунду назад излучавших ледяной арктический холод, мелькнул абсолютный, неподдельный шок, который мгновенно сменился такой пронзительной, отчаянной нежностью, что у меня на глаза навернулись слезы. Он совершенно не ожидал меня увидеть. Он думал, что я ушла навсегда, оставив его одного на руинах нашей сломанной любви и его империи, но я стояла здесь, тяжело дыша и глядя только на него.

«Витя!» — мой голос, сорвавшийся на отчаянный, надрывный крик, эхом прокатился по всему этажу.

Я бросилась вперед, не разбирая дороги, расталкивая растерявшихся от такой отчаянной наглости оперативников. Один из конвойных попытался преградить мне путь, выставив крепкую руку, но Карпов отреагировал мгновенно.

«Не смей её трогать!» — рыкнул Виктор с такой ледяной, сокрушительной угрозой, что вооруженный спецназовец инстинктивно отшатнулся назад, забыв, кто здесь на самом деле арестован.

Я подлетела к Виктору, дрожащими руками вцепляясь в лацканы его белоснежной рубашки. Мне было абсолютно плевать на всё: на камеры, на шепот коллег, на угрозу ареста. Я видела только его лицо.

«Я никуда не ушла, слышишь? Я здесь,» — задыхаясь от слез, зашептала я, глядя прямо в его глаза. — «Папа мне всё рассказал. Про долги, про контракт... Прости меня, Витя. Пожалуйста, скажи, что мне делать? Я найму лучших адвокатов, я...»

«Оля, маленькая моя... тише,» — его глубокий, поразительно спокойный голос мгновенно окутал меня, заставляя панику немного отступить.

Виктор смотрел на меня так, словно в этом хаотичном, заполненном силовиками коридоре существовали только мы вдвоем. В его глазах не было ни капли страха или обреченного отчаяния перед надвигающейся тюремной камерой. Там читалось лишь безграничное, пронзительное облегчение от того факта, что я не исчезла из его жизни. Скованными руками он не мог меня обнять, но он склонился так близко, что его дыхание коснулось моей щеки.

«Тебе не нужно меня спасать, родная,» — произнес он твердо, передавая мне свою железобетонную уверенность. — «И адвокаты мне не нужны. Просто поезжай домой, запри дверь и дождись меня. Обещаешь?»

«Какая трогательная, поистине шекспировская сцена,» — раздался за моей спиной насмешливый, пропитанный ядовитым торжеством голос.

Михаил Горелов вальяжной походкой вышел из подошедшего стеклянного лифта, сопровождаемый свитой своих безупречно одетых юристов. Он выглядел как человек, который только что сорвал джекпот всей своей жизни.

«Жаль только, что эти слезы не спасут тебя от десяти лет за решеткой, Карпов,» — Горелов самодовольно поправил пиджак. — «Илона передает тебе пламенный привет. Твои активы будут заморожены через пару часов, а компания перейдет под внешнее управление моего фонда. Это финал.»

Я сжалась от ужаса, но Виктор даже не удостоил конкурента полноценным взглядом. На его жестком лице медленно расцвела та самая хищная, безжалостная полуулыбка альфа-самца, который всегда держит ситуацию под абсолютным контролем.

«Ты всегда был слишком предсказуем, Михаил,» — лениво бросил Карпов, и в его тоне прозвучала такая убийственная снисходительность, что улыбка Горелова слегка дрогнула. — «Наслаждайся своим триумфом. У тебя есть на это ровно пара часов.»

Следователь коротко кивнул своим людям, и они повели Виктора к лифтам. Валера Кузнецов, выскочивший из серверной, мягко, но крепко перехватил меня за плечи, не давая броситься следом.

Я смотрела в широкую спину Карпова, чувствуя, как мой мир стремительно рассыпается на мелкие осколки. Тяжелые металлические створки лифта закрылись, увозя единственного мужчину, которого я любила, прямиком в следственный изолятор.

Внезапно всё пространство вокруг начало угрожающе вращаться. Воздух в коридоре стал невыносимо густым и липким, торжествующий смех Горелова слился в неразборчивый гул. Мои колени предательски подогнулись, словно из них разом выкачали все силы. Я попыталась сделать судорожный вдох, но грудную клетку сковало тяжелым железным обручем. Последнее, что я помню, — это испуганный, сорвавшийся на хрип крик Валеры и стремительно приближающийся пол. А дальше наступила спасительная, глухая темнота.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Я с трудом разлепила тяжелые, непослушные веки. В глаза тут же ударил резкий белый свет больничных ламп, а носа коснулся характерный запах медикаментов и стерильной чистоты. В правой руке неприятно тянула иголка капельницы.

"Очнулась! Слава богу," — раздался совсем рядом дрожащий, полный слез голос Лены.

Подруга сидела на краю моей койки, крепко сжимая мою свободную ладонь обеими руками. У изножья кровати, мрачный как грозовая туча, стоял Валера Кузнецов. Он непрерывно кому-то писал в телефоне, но, услышав голос Лены, мгновенно поднял голову и шумно, с явным облегчением выдохнул.

"Витя..." — едва слышно прошептала я пересохшими губами, и по щеке тут же покатилась горячая, обжигающая слеза. — "Где он? Что с ним?"

"В изоляторе, Оля," — мягко, но честно ответил Валера, подходя ближе и опираясь руками о спинку кровати. — "Наши лучшие адвокаты уже там, бьются за то, чтобы хотя бы изменить меру пресечения. Ты сейчас должна думать только о себе. Когда ты рухнула в обморок прямо в коридоре, мы с Леной чуть с ума не сошли от страха. Я сразу повез тебя в элитную частную клинику, чтобы тебя нормально обследовали."

Дверь палаты негромко приоткрылась, и внутрь вошла немолодая женщина-врач в строгом белом халате, держа в руках планшет с результатами анализов.

"Вижу, наша пациентка пришла в себя," — произнесла она спокойным, профессиональным тоном, внимательно глядя на меня поверх очков. — "Ольга Николаевна, ваш организм истощен до предела. Колоссальный эмоциональный стресс, переутомление, отсутствие нормального сна. Но главная причина вашего обморока кроется совершенно в другом. Мы сделали срочный анализ крови, как только вас привезли..."

Врач сделала короткую паузу, и мое сердце замерло в груди в предчувствии чего-то непоправимого.

"Уровень ХГЧ не оставляет никаких сомнений. Вы беременны. Срок — около четырех недель."

В светлой палате повисла звенящая, оглушительная тишина. Лена тихо ахнула, прикрыв рот ладошкой, а Валера замер, словно громоотвод, в который только что ударила молния.

"Беременна?" — прошептала я одними губами, не веря собственным ушам.

Меня накрыла теплая, всепоглощающая волна абсолютного, кристального женского счастья, которая тут же сокрушительно разбилась о жестокую реальность. Я носила под сердцем ребенка от любимого мужчины, которого прямо сейчас, в эту самую минуту, запирали в холодной камере следственного изолятора.

"Да. И ситуация, к огромному сожалению, очень нестабильная," — строго продолжила врач, прерывая мои панические мысли. — "На фоне сильнейшего нервного потрясения у вас диагностирован серьезный гипертонус матки. Существует прямая угроза выкидыша. Я категорически запрещаю вам любые волнения, слезы и даже попытки встать с кровати в ближайшие несколько дней. Вы меня поняли? Вам нужен абсолютный покой и медикаментозная поддержка, иначе вы потеряете малыша."

Врач вышла, оставив нас переваривать эту ошеломляющую новость. Я отвернулась к стене и беззвучно заплакала, инстинктивно обхватив свой пока еще совершенно плоский живот свободной рукой. Как я могу сохранять покой? Как я могу не волноваться, когда вся моя жизнь рушится на куски, а отец моего ребенка находится в тюрьме по сфабрикованному обвинению?

Валера подошел ближе, осторожно и как-то очень бережно погладил меня по плечу.

"Оля, я клянусь тебе всем, что у меня есть — я вытащу его оттуда," — его баритон звучал с такой непоколебимой мужской решимостью, что мне отчаянно захотелось ему верить. — "Я еду в следственный комитет к адвокатам. А ты лежи и береги моего крестника. Карпов мне лично голову оторвет, если узнает, что я за вами не уследил."