— Иван, я тут тело принёс с болот, — выдохнул он, осторожно опуская груз на доску, исчерченную ножами и царапинами.

Лекарь не поднял головы. Он сжимал каменную ступку, размалывая смесь, от которой в воздухе стоял резкий, вяжущий запах. Его рука резко остановилась, затем отбросила инструмент с глухим лязгом.

— Нахрена ты мне труп принёс? — голос прозвучал сухо, с явной, почти физической дрожью раздражения. Иван наконец перевёл взгляд на странника. Его сдвинутые брови сузились, а губы скривились в недовольной складке. — Я тут кости сращиваю и отвары от проклятого зноя варю, а не трупы воскресаю.

— Так он жив ещё. — охотник качнул головой, вытирая пот со лба рукавом.

Иван встал с табурета, отёр ладони о грубое полотнище фартука и шагнул ближе. Прищурившись, он хмуро оглядел пришельца. Одежда странного кроя, кожа цвета старого воска, отсутствие синяков или переломов, только странная, неестественная тишина в груди.

— Ты, я вижу, гонишь мне? — бровь лекаря поползла вверх.

— Сам глянь, — тихо произнёс охотник, отступая к двери и уступая пространство.

Иван тяжело вздохнул и подошёл к столу, опёрся ладонью о край доски и наклонился к незнакомцу. Перед ним покоился юноша не старше восемьнадцати лет. Его рост, был почти под два метра роста, а вытянутые линии плеч и рук выдавали человека, чьё тело знало только движение. Даже в бессознательном состоянии мускулатура не расслаблялась, а слегка напрягалась, словно пружина, ожидающая команды. Кисти с сильными, узкая талия, чётко проступающие ключицы, всё это говорило о привычке к тяжести, о годах тренировок и преодоления. Одежда, хотя и странного кроя, сидела по фигуре плотно, не сковывая суставов, а под ней кожа была прохладной и гладкой, без следов ювенильных высыпаний или болотных порезов. Только дыхание, шедшее неровными волнами, и слегка втянутые внутрь рёбра напоминали, что этот живой механизм сейчас отключён от привычного ритма. Пальцы лекаря, грубые и покрытые мелкими шрамами, аккуратно сомкнулись на шее, ища артерию. Хижина погрузилась в тишину. Прошла минута. Иван держал дыхание, пока его указательный палец не зафиксировал слабое, прерывистое биение. Оно шло не в такт привычному ритму, а сбивчиво.

— Действительно жив — протянул лекарь, медленно выпрямляясь и стирая с лица недобрую усмешку. Его тон стал деловым, отстранённым.

— Ещё я собрал пыльцу гнилоцвета и слизь болотного ползуна! — выпалил охотник, торопясь, пока лекарь не передумал.

— Хорошо, — коротко бросил лекарь, и в его глазах вспыхнул острый, жадный огонёк интереса. — Держи.

Звон монет ударил по тишине, резкий и отчётливый, будто каждая из них несла в себе отдельный отзвук болота, ветра и долгих ночных переходов. Иван метнул горсть серебра в ладонь путника — не глядя на чеканы, не считая, только вглядываясь в его измождённое, серое от усталости лицо, будто пытаясь прочесть в нём, сколько ещё дней тот протянет.

— Можешь идти. И оставь дверь приоткрытой, пока не вытрешь порог. Болото уж слишком навязчиво сегодня.

— Спасибо, — буркнул охотник, сжимая холодные деньги в кулаке. Дверь с глухим стуком захлопнулась, отсекая шум ветра и сырость. В хижине осталось лишь запах трав и ровное, сбивчивое дыхание чужака, чьё тело медленно училось существовать в этом мире.

Иван неторопливо направился к печке, где на массивном крюке висел тяжёлый чугунный котелок. Дёрнув за изношенный шнурок, он открыл низкий сундук, где в обожжённых горшках сберегаются сушёные травы. Ладони, ловко нащупали то, что нужно: корни аира, мох-перчивик, лепестки болотной синявки и щепотку серой пыли, от которой в воздухе мгновенно пахнуло молнией и старой медью. Иван бросил всё в котелок, подлил холодной воды из ведра и поджёг тлеющие угли под дном. Кипение началось медленно, словно варка самого времени. Жидкость потемнела, налилась тяжестью, а над ней повис пар, уносящий в потолок мелкие искры, будто разрываемые связи между эпохами.

Через несколько минут отвар густел, меняя цвет с мутно-серого на глубокий янтарный. Иван снял котелок, процедил содержимое в вырезанную из вяза пиалу и вернулся к столу. Молодой человек лежал безучастно, но грудь уже поднималась чуть энергичнее. Лекарь одной рукой крепко взял его за подбородок, приподнимая голову, а другой осторожно, но решительно прижал пиалу к губам. Горячая, тягучая жидкость полилась внутрь, неся в себе запах прелой почвы, перегноя и острого, режущего горло аромата, от которого веяло далёкой пылью и чужими дождями. Глоток застрял в гортани, заставив всё тело дёрнуться, но затем он скользнул вниз, увлекая за собой наваждение.

Реакция наступила почти мгновенно. Карие глаза пациента вдруг судорожно приоткрылись. Юноша издал тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип и тут же болезненно зажмурился от резкого, колючего света масляной лампы.

— Очнулся? — отрывисто спросил Иван, вытирая ладони о грубую ткань. — Ты главное не торопись и не спеши открывать глаза. Твой разум сейчас как потопленный корабль: если резко поднять со дна, он рассыплется в щепки. Дай время.

Пациент покорно лёг обратно на холодную доску. Дыхание пошло ровнее, а глаза, открываясь постепенно, словно разглаживали невидимую складку, начали вбирать свет. Мутное пятно лампы превратилось в живой пламенный глаз, отбрасывая на потолок пляшущие тени.

— Ты помнишь, как оказался на болотах? — голос Ивана стал тише, почти ровным, как шуршание сухой листвы.

— Нет. — слово сорвалось легко, но внутри всё сжалось. Голова была опустошённой комнатой, где срублены все полы и стены.

— А что помнишь? Как зовут? Откуда ты? — Иван наклонился ближе, тень от его лица легла на щеку пациента. Ритм его дыхания подстраивался под чужое.

Юноша напрягся. Лоб наморщился, пальцы чуть дрогнули на краешке стола, стараясь собрать разбегающиеся нити. Когда ответ наконец нашёл дорогу, он прозвучал неуверенно:

— Вроде меня зовут Максимильян. На остальные вопросы не могу дать ответы.

Иван положил свою ладонь на лоб пациенту. Кожа была холодной, сухой, а под пальцами лекаря гуляли невидимые течения. Рано или поздно каждый чужак приходит в себя, но память у них ведёт себя иначе. Она не стирается, она замораживается, намертво запечатанная сургучом чужого времени.

— Твои воспоминания заблокированы, — констатировал Иван, убирая руку. — С этим я тебе помочь не смогу. Моя ступа лечит плоть и кровь, а не прошлое.

— А кто сможет? — голос юноши вырвался чуть громче, с тонкой, звенящей трещиной усталости.

— Не знаю, — честно ответил лекарь, скрестив руки на груди. Он выдержал паузу, давая ей осесть, а затем сменил тон на деловой, твёрдый, как булыжник: — Слушай, Макс. Можно к тебе так обращаться?

— Ну, я не против — голос Максимильяна был тихим, но в нём не было страха.

— Хорошо. Макс, я тебя спас, и в благородство играть не намерен, — Иван кивнул в сторону стола, где ещё дымились горячие компрессы. — Ты выполнишь пару заданий, и мы в расчёте. А по твоей проблеме… постараюсь узнать. Договорились?

— Да, конечно. — подтверждение вышло мягко, без сопротивления. Долг, выверенный на весах, всегда легче носить, чем неизвестность.

— А сейчас иди за мной, — распорядился лекарь, отрывая взгляд от его лица и кивая в сторону задних дверей хижины.

Макс попытался подняться, но тело предательски отказалось повиноваться. Мир вокруг него сделался зыбким и неуправляемым: пространство под ногами начало раскачиваться, напоминая палубу тяжёлого корабля, попавшего в эпицентр яростного шторма. С трудом восстановив равновесие, он поплёлся вслед за Иваном по узкому, едва освещённому коридору. Двери за их спинами тихо захлопнулись, отрезая от хижинки сырость болота и гул ветра. Перейдя в другое помещение, где воздух был теплее, а свет ложился мягче, их встретил густой, обволакивающий аромат еды. Жареные грибы с салом, горячий хлеб с хрустящей коркой. Эти запахи мягко, но властно перекрывали болотную сырость, заставляя живот сжаться в знакомый, почти болезненный комок.