— Нет.

— Три дня, Анна Игоревна.

— Вы не услышали. Нет. — Она разгладила верхний лист ребром ладони. — Десять дней вышли вчера. Я их выдержала до часа, хотя за язык меня никто не тянул. Это первое.

— А второе?

— Второе важнее. Вчера в шесть редактор вызвал меня сам и сказал: ставим. Завтра анонс на сайте, в четверг полоса.

— Тот же редактор?

— Тот самый, который трижды возвращал мне этот материал. То юристы против, то момент неудачный. Три года возвращал. А вчера — сам, я ещё до двери не дошла. Поезд ушёл с перрона, Геннадий Дмитриевич. Я приехала не разрешения спрашивать на отправление.

Всю ночь я собирал доводы под редакцию, которая боится. Прикидывал, как торговаться с человеком, у которого над душой юристы и нервный учредитель. Под редакцию, которая сама говорит «ставим», у меня не было ничего. Заготовку можно было выбросить вместе с ночью, в которую я её писал.

— Что у вас завтра в финале? — спросил я. — Последний абзац. Вы же его наизусть знаете.

— Знаю. — Она смотрела мне в глаза. — «Ответы на эти вопросы предстоит искать следствию и суду».

— Вот. Шесть эпизодов фактуры — и финал из пресс-релиза. Сегодня ваш материал кончается версией. Любой юрист Дроздова обзовёт его заказом и травлей перед процессом.

— Пусть попробует.

— Он не пробовать будет. Он будет работать.

— С чем? С фактами?

— С датой выхода. — Я отодвинул свой кофе. — В пятницу стороны выходят на мировое. Полоса в четверг — и подписи не будет.

— Откуда сведения?

— Оттуда же, откуда остальное. Из первых рук.

Она посмотрела на меня, как смотрят на поставщика, который в третий раз привозит товар без накладных, но всегда тот, что нужен.

— Допустим. И что мировое?

— То, что юрист Дроздова первым закричит про давление прессой и заберёт предложение, ему за это платят. А без мирового жена получает вместо доли лет пять судов. Вы про неё эпизод не писали. А она тоже пострадавшая, просто без эпизода.

— А если он всё-таки подпишет?

— Тогда в пятницу у вас финал, которого нет ни у кого. Человек, три года прятавший активы, сам ставит подпись и отдаёт треть. Номер дела, дата. Это уже не версия. Такое не опровергают, такое перепечатывают.

Она помолчала. Пальцы её лежали на распечатке и не двигались.

— Красиво излагаете. Теперь послушайте меня. В этих шести эпизодах живые люди. Женщина, которая вздрагивает от дверного звонка. Механик, который ушёл без расчёта и молчал, пока не продал гараж. Они говорили со мной не за красивые глаза, я обещала им, что это выйдет. Три года обещала. И про дверь поймите. Если я сегодня скажу редактору «подождём», второй раз «ставим» он не произнесёт никогда. Такие двери открываются один раз. Я в эту дверь три года стучала. Она открылась. А вы предлагаете постоять на пороге, потому что у вас пятница.

Права была она. По всем строчкам. У меня против её трёх лет было три дня и чужая подпись, которой я не распоряжался. Требовать здесь не имел права никто, а просить приходилось мне.

— Запретить я вам не могу. Требовать не могу тоже — не с чем. — Я подвинул тарелку к ней. — Могу одно сказать. В субботу материал будет весить вдвое больше, а редактору вы принесёте не задержку, а финал. Три дня против трёх лет. Курс плохой, я понимаю. Другого не имею.

Она смотрела в окно. За стеклом дальнобойщик брал у Любы пончики коробкой, Люба считала ему сдачу и смеялась. Анна Игоревна вернулась взглядом ко мне.

— Хорошо. До субботы. — Она закрыла папку. — Цена такая: в пятницу я сижу в зале. Сама, своими ушами, от первого слова до подписи. Никаких «источник сообщает».

— Зачем вам зал? К вечеру вы всё узнаете от меня.

— Затем, что три года я пишу эту историю с чужих слов. Конец я хочу услышать сама.

Я пожал плечами:

— Почему нет. Заседание открытое, зал казённый. Время скажу в четверг.

— Значит, в четверг.

— Просьба одна. Семейное — жену, детей — в текст не тащить. Это чужая жизнь, не фактура.

— Дети мне не нужны. Мне нужен зал.

— Тогда договорились.

— Договорились. — Она убрала папку в сумку, посмотрела на тарелку и взяла пончик. Потом второй. — А ведь правда настоящие. Возьму в редакцию десяток. У нас таких не осталось — ни пончиков, ни цен.

Редактору она пошла звонить из машины. За свой десяток расплатилась сама, моё «я угощаю» сняла взмахом руки, а на прощание кивнула куда веселее, чем здоровалась. Вышла она легко — так выходят из кабинета врача, где ничего не нашли. Я досидел, допил кофе, съел ещё пончик. Три дня у меня были.

Отец позвонил в начале первого, когда я выруливал со стоянки.

— Сын! — В трубке гремело железо, он звонил из цеха и оттого почти кричал. — Прошла! Ступино — наше!

— Дмитрий, ты…

— Сорок один миллион, Гена! С копейками! Аванс тридцать процентов, уже на счёте оператора, утром упал!

Дальше его понесло, как по перекату. Монтаж до декабря, приёмка по этапам. У заказчика главный по закупке Гордеев, мужик правильный, из технарей, сразу видно. И Вадим Сергеевич звонил, лично поздравил: хорошее начало, говорит, Дмитрий Андреевич.

Каждое второе слово было из тех, что в трубку не кладут. Суммы и фамилии. Открытым текстом. Он сдавал их в эфир с радостью человека, который первым в смене запустил новую линию и зовёт весь цех посмотреть.

— Дмитрий. Отец, подожди.

— Чего ждать-то?

— Давай это всё не по телефону. Я приеду. Сегодня.

— К трём успеешь? Бумаги подниму.

— Успею.

— Ну и хорошо. Тогда жду.

Трубку он не клал. Я слушал его цех: где-то били по листу, потом перестали. Кто-то прошёл мимо, о чём-то спросил — он не ответил.

Гудки.

К «РомТеху» я подъехал без десяти три. Отец ждал не в кабинете, а внизу, у проходной, в рабочей куртке поверх рубашки. Повёл через цех, и по дороге его отпустило: у смотанных в бухты воздуховодов он остановился и хлопнул ладонью по оцинковке.

— Ступинские. Первая партия. Звенит?

— Звенит.

— То-то.

Читался он золотым, с тёплой карамелью на языке. Радость без примеси, у взрослых людей редкая. Я шёл рядом и старался эту карамель не трогать раньше времени.

В кабинете на столе лежали протокол итогов и график платежей, ровной стопкой, углы к углам. Рядом — коробка конфет, початая с угла: победу здесь уже отметили, по-заводски, чаем. Отец налил и мне.

— Осунулся ты чего-то, — сказал он, ставя стакан передо мной. — Кормят тебя там, в Москве?

— Кормят. Неделя такая.

— Ну-ну. — И пододвинул конфеты углом ко мне.

Полчаса мы сверялись, и сверяться было приятно. Оператор зашёл на конкурс, оператор выиграл, оператор подписал. «РомТех» встал за ним субподрядчиком по рыночным ценам, и первый счёт от завода уже висел в оплате. Пошли закупки — оцинковка со Ступина, крепёж, изоляция, мелочёвка по мастерским. Всё через расчётный счёт оператора, с накладными, которые не стыдно показать кому угодно.

— Андрей звонил, — сказал отец.

— Который?

— Ихний. Который с папками ходит. Вежливый до невозможности. Попросил реестр закупок за месяц и копии двух счетов, для сверки, говорит, порядок такой.

— Дал?

— В тот же день. С сопроводительным письмом и описью. — Отец поправил стопку бумаг, хотя ровнее она уже быть не могла. — А через два дня он мне сам перезвонил. Всё, говорит, в порядке, Дмитрий Андреевич, спасибо, вопросов больше нет.

— Так и сказал?

— Так и сказал. Только тоном таким, будто ему за эти вопросы премию обещали.

— Обещали, наверное.

— Вот и я подумал.

Стакан я так и держал, не отпив. Плечи у меня опустились сами, и только по этому я понял, что держал их поднятыми с середины мая. Проверили, значит. Посмотрели на нашу конструкцию с той стороны и увидели ровно то, что мы им и показывали, — небольшую аккуратную контору с белыми закупками и заводом-работягой за спиной. Сто двадцать миллионов лежали в железе и в допусках, и вынуть их оттуда можно было теперь только вместе с заводом.