Генка выпятил грудь так, что чуть не лопнул. Кажется, это было лучшее назначение в его жизни.

К этому времени в таверну уже потянулся народ.

Шли неохотно и одновременно с жадным любопытством, как ходят на пожар к соседям. Мужики стягивали шапки ещё на крыльце. Бабы шли по двое и по трое, подталкивая друг друга локтями. Кузнец Илья явился в чистой рубахе. Глафира пришла первой из женщин и уселась в первом ряду с таким видом, что стало ясно: какой бы экзамен ей не представился, она сдаст. Причём всех.

Зал заполнялся, гудел, шептался. Пахло свечным салом, потом и волнением.

Староста Сергей влетел, когда народу набралось уже за три десятка. Влетел запыхавшийся, на ходу приглаживая волосы, и заозирался — не началось ли без него. Убедившись, что не началось, он выдохнул с явным облегчением, протолкался вперёд и пристроился сбоку от стола, поближе к советнику. Виду он придерживался независимого, но и не преминул показать, что тут вообще-то он за главного.

Айвен на него даже не взглянул.

Советник неторопливо обмакнул перо в чернила, обстучал его о край чернильницы и поднял голову.

Гул стих сам собой, без всякого призыва.

— Добрый вечер, — сказал советник негромко, но услышали все, до последнего ряда. — Кто еще не знает, меня зовут Айвен, я особый советник Тайной канцелярии барона Грегора. Я готов выслушать каждого, кто хочет высказаться. Вопросы я буду слушать по двум темам. Во-первых, всё что касается вашей деревне, а во-вторых, с особым вниманием, буду слушать тех, кто готов что-то рассказать по делу баронета Джозефа.

Он оглядел зал.

— Говорить может только тот, кто сидит на за этим столом. Подходить будете по одному. Говорите, как есть, своими словами, не подбирайте красивых. Врать не советую: враньё я слышу, и буду за него наказывать. А так как времени у нас мало, то и наказание будет скорым и неотвратимым. Если боитесь говорить, так и говорите, что боитесь, это не стыдно. — Он помолчал. — Я записываю всё тщательно. И гарантирую, что никто, кроме меня и барона Грегора этих записей не увидит.

В задних рядах кто-то нервно кашлянул.

— Начнём, — сказал Айвен и обмакнул перо снова. — Так, кто первый?

— Итак, кто желает высказаться первым? — спросил Айвен.

Вопрос повис в воздухе да так и остался висеть.

Три с лишним десятка человек сидели плечом к плечу на скамьях, искоса глядели по сторонам, да изучали пол, собственные ладони и мяли шапки. Кто-то деловито закашлялся. Кто-то толкнул соседа локтем, сосед толкнул в ответ, и оба тут же приняли независимый вид. В задних рядах кто-то шёпотом велел кому-то идти, и этот кто-то шёпотом же ответил, что сам иди.

Никто не вышел.

Я стоял у стойки, привалившись плечом к косяку, и наблюдал за залом. Барона Джозефа, кстати, не было. Ни его самого, ни воинов его.

А староста Сергей на глазах оживал.

Он всё ещё стоял сбоку от стола, спрятав руки за спину. Лицо у него было строгое, но было видно, как его отпускает напряжение. Первая минута прошла. Вторая. Никто не встаёт, никто ничего не говорит. А вдруг и вовсе никто не выйдет? Посидят, повздыхают, разойдутся, и вся эта затея с приезжим советником рассосётся сама собой, как утренний туман.

Я ждал, что первым выйдет тот мужичок, которого воины Джозефа отделали у колодца. У него полголовы было в ссадинах.

Он и вовсе не пришёл. Отсиживался дома.

Айвен ждал молча. Видимо, не первый раз с таким сталкивается. Он не подгонял, не убеждал, не улыбался ободряюще. Просто сидел вполутени за резным столом, положив перо, и смотрел в зал спокойным взглядом.

Правда, эта его тишина давила сильнее любых слов: каждую секунду становилось всё тревожнее, и я почти физически чувствовал, как в зале нарастает давление.

Лишь на четвёртой минуте поднялся первый проситель.

Скрипнула скамья в третьем ряду. Поднялась женщина:

— Я скажу.

Зал зашуршал, оборачиваясь.

Это была Дарья, жена Петра. Я её знал в лицо. Сама она была очень тихой, старалась не привлекать внимания. Всё бочком, бочком. Только сейчас смог её хорошо рассмотреть. Молодая ещё женщина, и, если приглядеться, довольно красивая: лицо с тонкими чертами, густые русые волосы. Только вот приглядываться было тяжело: она вся будто выгорела изнутри. Плечи опущены, руки красные от щёлока, под глазами залегли глубокие тени. Правда, видно это было лишь под правым глазом, а под левым, лиловел свежий синяк.

Она подошла к столу дёрганой походкой. Было видно как ей неловко, особенно под взглядами соседей. Но садиться на стул не стала.

— Присаживайтесь, — сказал Айвен.

— Я постою, — торопливо сказала Дарья сцепив пальцы. — Я коротко. Ваша милость… я…

— Смелее, — терпеливо сказал Айвен.

— Я развода прошу, — Она подняла глаза и решительно поглядела на Айвена.

Зал ахнул.

Три десятка человек одновременно втянули воздух, и получилось так, будто по залу прошёл сквозняк. А потом поднялся ропот.

— Да как же это?

— Совсем ополоумела баба!

— Столько лет живут!

— Это ж грех какой…

— А сынишку куда?

— А как она вдовой будет, при живом муже?

— Тихо, — сказал Айвен.

Он не повысил голоса, но в зале воцарилось молчание.

Советник разглядывал стоящую перед ним женщину долгих несколько секунд, и я видел, как его взгляд задержался на синяке, потом на руках, потом снова на лице.

— Ты ведь жена Петра, что управляет постоялым двором?

Женщина кивнула, вновь опустив глаза.

Айвен оглядел деревенских.

— Дело в этих краях, может, и неслыханное, — произнёс он, обращаясь как будто к залу, но глядя на Дарью. — Но не невозможное. А при некоторых обстоятельствах, ещё и необходимое. — Он взял перо. — Только вот что, хозяйка. Ты подумай хорошо, прежде чем я запишу. Ты знаешь, как жить будешь дальше, без мужа? Дом его, земля его, дело его. Всё ли обдумала?

— Обдумала, — она подняла подбородок. — Решила: в лес уйду.

— Вот как? — Айвен поднял брови.

— К сыну, — Дарья моргнула. — Егорку моего, староста Тихону-бортнику отдал, в работники. И я к Тихону попрошусь помогать. И по хозяйству, и по дому. Лишние руки ему не помешают. Хоть за еду работать стану, чтобы рядом с сыном быть, ваша милость. Один он у меня. — Она перевела дыхание. — А если и Тихон прогонит, то и тогда… Всяко лучше в лесу жить, чем в доме с мужем, от которого воротит.

Последнее она сказала совсем тихо. Но услышали все.

По залу прошло движение. Бабы переглянулись. Кто-то из мужиков крякнул и опустил глаза.

Кто-то даже кивнул. Многие не понаслышке знали, что из себя представляет Пётр. Особенно, если брать в расчёт последние события.

Айвен обмакнул перо.

— Иди за мужем своим, — сказал он. — Надо, чтобы он тоже всё слышал. Такие дела за спиной не решают.

Дарья вздрогнула, будто её ударили, но кивнула и пошла к выходу. Спина у неё была прямая, но шла она так, будто впереди эшафот.

Дверь за ней закрылась.

— Кто следующий? — спросил Айвен. — О бароне Джозефе кто-нибудь хочет высказаться?

Зал промолчал. Зато с первого ряда решительно поднялась Глафира:

— Я хочу сказать!

— Слушаю.

— Поженить нас надобно, — заявила Глафира, уперев руки в бока. — Меня и Сыча.

Я поперхнулся.

Сыч, сидевший рядом, очень медленно повернул к ней голову. Лицо у него было такое, будто ему в спину прилетело поленом.

— Э-э, — только и смог сказать он.

— Что «э-э»? — Глафира лишь бросила короткий взгляд. — Я дело говорю. Ваша милость, вы человек государев, при полномочиях. Вот и поженили бы заодно уж, раз всё равно сидите.

При этом она стояла так, чтобы стол, за которым в этот момент протирал кружки Николай, оставался строго за её спиной. Ни разу не повернулась и не глянула на прежнего фаворита. Демонстративности в этом игнорировании было даже слишком много. А кто был в курсе всех нюансов, сейчас прятали смущённые улыбки. Николай же невозмутимо протёр очередную кружку и поставил её на полку донышком вверх.