Ноги сами принесли её к дому Елены.

Больше идти было некуда. Подружек у Марисы не было. Не могла она найти со сверстницами общий язык. Идти искать Ефима? — Мариса тут же отбросила эту идею. В её ушах еще звучал крик матери: «Да кому ты теперь нужна?» «Он дураком будет!». Дядька тоже наорёт, как всякий раз когда она шалила. А Елена единственная во всей деревне, кто выслушал и отнёсся к ней с пониманием.

Мариса торопливо заколотила в дверь, при этом рыдая взахлёб. Казалось, девочка решила всю свою злость и обиду выместить на беззвучном дереве.

Дверь отворилась спустя полминуты.

На пороге стоял не Елена, а небритый мужик, иссечённый шрамами. Огромный, и широкий, он заслонивший собой весь дверной проём. Он смерил Марису мрачным, тяжёлым взглядом.

Мариса отшатнулась. Недавние события выучили её быстро и жестоко: большой незнакомый мужчина — это опасность. Сердце ухнуло, ноги сами сделали шаг назад, второй…

— Елены нет, — сказал мужик. — Если что срочное, зайди да подожди её

Голос у него оказался неожиданно тихим и мягким.

— Елена скоро будет. — Он посторонился, открывая проход. Он окинул её беглым взглядом. Жизненный опыт подсказывал, что зарёванных девушек бесполезно расспрашивать о том, что приключилось. Сами всё расскажут, когда придёт время. Поэтому он просто: — Чаю… налить?

Мариса замерла на полушаге.

От этого страшного, перевязанного, битого жизнью человека не исходило угрозы. Напротив, от него так и веяло спокойствием.

И Мариса горько разревелась, прямо на пороге. Всё, что копилось с ночи прорвалось разом.

Волох растерялся.

Он умел многое: выслеживать зверя по сбитой росе, держать щит под ударом твари третьего ранга, шить раны и ставить капканы. Успокоение плачущих девчонок в этот перечень не входило. Он потоптался, неловко повёл руками и, не придумав ничего лучше, осторожно приобнял её за плечи.

Девчока разревелась ещё пуще, и он погладил её по спутанным волосам.

— Ну, будет тебе.

Это было всё, что он смог сформулировать. И, как ни странно, этого хватило.

— Мне теперь коне-е-ец, — выла Мариса ему куда-то в перевязанное предплечье. — Мамка из дома выгнала-а… Буду одна-одинёшенька… на улице… никому не нужная-я…

— Не будешь, что за глупости ты говоришь. Всё наладится, вот увидишь, — сказал Волох максимально добрым тоном, на который вообще когда-то был способен. — Заходи. Чай стынет.

Чая ещё никакого не было, но посыл сработал лучше утешений. Мариса всхлипнула, утёрлась рукавом и вошла.

Волох молча возился у печи: раздул угли, повесил котелок, отсыпал из Елениного жестяного короба щепоть сушёных листьев. Мариса сидела на лавке, поджав ноги, смотрела на его широкую перевязанную спину и понемногу переставала всхлипывать.

Волох не задал ни одного вопроса. Он просто налил ей и себе чаю в глиняную кружку, сел напротив и стал молча пить. Глядел он куда-то в окно, на качающиеся ветки.

— А что ты обычно делаешь? — спросила вдруг Мариса. — Ну… когда тебе тоскливо и все против тебя?

Волох всерьёз задумался.

— Брожу по лесу, — сказал он. — Выслеживаю зверей. Только не бью, а просто наблюдаю. Звери они о лишнем не думают. Рядом с ними и сам утихаешь.

— Вот и я тоже! — Мариса аж подскочила на лавке. — Я тоже брожу! И выслеживаю! Я знаешь, как умею тихо ходить — Ефимка со Стёпкой ни разу не услышали, а я их сто раз выслеживала!.. — Она осеклась на имени, сглотнула и торопливо перескочила: — Дядька Волох. А пойдём гулять? Тошно сидеть здесь. Аж кричать от злости хочется.

Волох поднял бровь — ту, что над здоровым глазом.

— А не боишься? — По разговорам что носились по деревне с утра, Волох в общих чертах знал, что за переполох случился. А ещё он уже понял кто это, и в чём суть трагедии.

Мариса хмуро поглядела на него и мотнула головой:

— С тобой мне ничего не страшно. Ты вон какой сильный.

— Ну… Тоже верно.

Он допил чай одним глотком. Поднялся. Снял с гвоздя свой пояс с ножом.

— Идём, следопыт. Покажу, как по ветру зверя брать.

Марфу догнали у самого лесочка, там, где тропа к озеру ныряла под первые деревья, а с деревни уже не видно, что на ней происходит.

— Эй. Красавица. Погодь-ка.

Марфа обернулась, и предчувствие чего-то нехорошего скользнуло внутри. Двое воинов, в броне, при мечах. Один целый, второй с заплывшим глазом и дырой в ухмылке. Ну чистые разбойники.

— Разговор есть, короткий, — тот, что с целым лицом, встал так, что тропа назад оказалась за его плечом.

— Что за разговор? — пятясь спросила Марфа.

— Про барона, ни слова. Никому. Поняла? — прошипел щербатый.

— Про… кого? — Марфа захлопала ресницами.

— Про барона, — с нажимом повторил воин. — Ни сло-ва.

— Да я… — Марфа искренне растерялась. — Да кому я вообще про него расскажу? Да и зачем.

Воины переглянулись.

— Дурочку валяет, — кивнул щербатый, шепелявя щербиной в зубах. — Слыхали мы, как ты уже всей деревне рассказываешь, что у тебя, типа, жених заморский.

— Ну, не заморский… — Марфа зарделась. — Из других земель он…

И тут до неё дошло.

Мысль пришла не сразу, но пронзила разум Марфы насквозь. Её ночной гость знакомец… он ведь так и не сказал, из каких он земель и какого титула. Одет был чудно, говорил красиво, руки совсем не мужицкие… А вся деревня со вчера только и гудит про барона приезжего, важного. Марфа те разговоры мимо ушей пропускала: ей после такой ночи было не до деревенских сплетен. Она и в лицо-то того барона не видала ни разу, а оказывается вон оно как.

Из других земель, важный, обходительный. Только увидел её, и давай заливать, что никогда никого в жизни красивее не видел. Оно и понятно, Марфа та ещё красавица. Не мудрено что барон голову тут же потерял, и влюбился без памяти. А какие слова он говорил, как рассказывал о дальних землях. И ведь с самыми красивыми звёздами её сравнивал, мол ни на каком небе такой красоты и не видывал.

Батюшки-светы.

Это что же выходит… её соловей… её ночной жених… ЦЕЛЫЙ БАРОН⁈

Марфа ахнула и прижала ладони к пылающим щекам. Перед глазами её стремительно, одна за другой, понеслись картины: вот она в шёлковом платье… вот у неё дом с крыльцом резным… вот она едет через деревню в коляске, а Глашка с бабами стоят у колодца и кланяются… «Баронесса Марфа». Ба-ро-нес-са!

— … и к нему не подходи даже, — бубнил тем временем целый, не подозревая, какие грёзы крутятся в рыжей голове. — Близко не подходи. И вообще — исчезни лучше. Уезжай куда подальше. А иначе…

Вот тут до Марфы дошло второе.

Эти завистники её гонят. От жениха. От её барона. От шёлкового платья, коляски и кланяющейся Глашки. Эти двое пришли отнять у неё СЧАСТЬЕ. Единственное, всей жизнью выстраданное, и наконец нашедшееся счастье!

И Марфа заголосила, как голосят деревенские бабы на похоронах, с подвыванием и во всю ширь здоровых лёгких:

— Ой, да что ж это де-ла-ется!.. Ой, да люди до-о-обрые!.. Счастья лишают! Жениха отнима-а-ают!..

— Тихо ты! — целый шарахнулся и замахал руками. — Чего орёшь⁈ А ну варежку закрой, пока жива!

Сказал он это для острастки, но слова упали в Марфину душу, как искра в сухую солому.

— УБИВА-А-АЮТ! — взвилась она на октаву выше. — Светлой жизни лиша-а-ают! Люди добрые-е-е!.. Средь бела дня-а-а!..

— Да заткнись же!..

— КАРАУ-У-УЛ!!!

И тут на её крик пришла подмога.

Из прибрежных лопухов, поднялась стая гусей, что дремали на солнышке. Десятка полтора здоровенных белых птиц. Деревенские гуси шума не любили, а чужаков не любили ещё больше, и сейчас перед ними было и то и другое разом. Стая развернулась боевым порядком и пошла в атаку: шеи вытянуты, крылья распахнуты, клювы шипят, как два десятка рассерженных змей.

— Это ещё что за… А ну пшли! Кыш! КЫШ, зараза!.. — целый замахал руками, и тут же взвыл: старый гусак, лавируя, как бывалый боец, цапнул его сзади за штанину вместе с содержимым.