А еще Зеон знал, как сейчас выглядит. Он на человека то не походил. Но от этого серого человека, не исходило никакого страха.

— А где старина Калаган? — невозмутимо спросил Айвен. — Вы решили разделиться?

Зеон приготовился к прыжку, а на губах серого человека появилась вежливая улыбка.

Староста дошёл до собственного двора на негнущихся ногах. Вошёл в собственную избу, будто в незнакомый дом.

Он долго возился с щеколдой, потом с сапогами, потом зачем-то поправил на притолоке пучок сушёной полыни, который висел там третий год. Ему нужно было хоть немного времени, чтобы вернуть себе лицо, успокоить дыхание и унять дрожь в руках.

Он до сих пор прокручивал разговор с Айвеном, и каждый раз ощущал тот же стыд и страх, что и во время разговора. Он еще не скоро сможет переработать все эти чувства и жить дальше. Жизнь для него будто поделилась на до и после встречи с советником Тайной канцелярии.

«Проблемы своих людей не знаешь». «Ресурсы используешь непонятно». «Модель управления хромает». Слова были чужие, канцелярские, половину он и не понял толком, а обожгли они его так, будто с него при всём народе стянули рубаху и высекли. Хуже всего было то, что толком возразить он не мог ни на одну претензию.

— Явился, — сказал Волох.

Он сидел у стола на дальней лавке, лицом к двери. Мариса пристроилась на сундуке в углу, поджав ноги, и глядела в стену. За окошком темнело.

— Явился, — буркнул Сергей и грузно сел напротив. — Ну и вечерок.

Волох внимательно на него посмотрел, будто разом увидев всё произошедшее и разом поняв. Но только осуждения во взгляде Волоха при этом не было. Было только понимание, а еще глубокая боль, которая еще долго не отпустит этого опытного воина.

— Всё ли хорошо? — спросил он, и Сергей вдруг понял, почему Мариса с таким доверием отнеслась к этому старому охотнику. И вроде сидит спокойно, но хочется взять и рассказать ему всё, и он не осудит, а поймёт и даст верный совет.

Но Сергей тут же опомнился. Он ведь староста! Айвен столько его распекал, что он должен быть сильным, смелым, уверенным. Староста то, староста сё…

— А чего мне сделается? — Сергей нервно дёрнул плечом.

— Ты, Сергей, вошёл как будто тебя побили да в грязи изваляли, — Волох поглядел очень спокойно и с пониманием. — Я спрашиваю не из любопытства. Если на слушании чего вышло, в особенности про барона, про его людей, ты расскажи, и тебе легче станет, и мне спокойнее. Надо ведь понимать, стало ли в деревне опаснее, и как Марису отпускать.

— Да не в бароне дело, — Сергей махнул рукой. — Хотя про него там наговорили, конечно. Всей деревней. Да он и не явился. Зато мне досталось больше, чем барону, — староста горько усмехнулся. — Отчитал он меня. Слабый я, говорит, правитель.

Волох помолчал.

— Начальники всегда спешат отчитать, — сказал он наконец. — Не принимал бы ты это близко к себе. Лучше о близких бы подумал.

— Ты-то что знать об этом можешь! — вскинулся Сергей.

— больше твоего я может и не знаю, — Волох пожал плечами, — Ты вон весь вечер бегал, дела решал, зато племянница твоя всё это время дома сидела и ревела.

Староста насупился и промолчал.

Он посидел, побарабанил пальцами по столу, посопел. И заговорил о деле, потому что так было легче:

— Волох, ты завтра занят?

— Смотря что необходимо.

— Мне Марису надо в Заречье отвезти. На рассвете думал выехать, пока деревня спит и языки не разошлись. — Сергей покосился на угол с сундуком. — Но как я деревню сейчас брошу. Да и одному мне боязно, врать не стану. Дорога дальняя, через Кривой лог, а места нынче сам знаешь какие. Сможешь сопроводить?

Волох перевёл взгляд на девчонку.

Мариса сидела, обхватив колени, и делала вид, что её здесь нет. Только пальцы у неё побелели.

— Со мной действительно будет безопаснее, — сказал Волох.

— Вот и славно, — Сергей заметно приободрился. — Тогда жду тебя утром, как только развиднеется. Телегу прямо сейчас и соберу.

Волох покивал.

— А сейчас иди, подготовься. Елене доложись. А если распекать станет, скажи, что я приказал.

Волох поднялся. У двери он задержался и оглянулся на угол.

— Ты бы, Сергей, вещи Марисе собрать помог, да мать бы позвал, — сказал он. — Девчонка сама не сообразит, а в чужом доме первое время всё нужно. И одеяло своё пусть возьмёт. Чтоб хоть что-то из дома было.

— Разберёмся, — буркнул староста.

Дверь за Волохом закрылась. Послышались его шаги по двору, скрипнула калитка, и стало тихо.

Тогда Мариса подняла голову.

— Дядюшка, — сказала она. — Не отправляй меня, а?

— Начинается, — тут же вспылил он.

— Дядюшка, послушай! — Она соскочила с сундука и подошла к столу. — Я ведь не виновата ни в чём! Я же ничего плохого не сделала! И… — она задохнулась и договорила, глядя ему прямо в глаза, — и ведь ничего не было. Слышишь? Не попортил он меня. Я убежала раньше. Тот дядька, который из другой деревни, Виктор, он пришёл и спас меня. Он их всех… Я целая, дядюшка. Я как была, так и есть. У Елены спроси, она подтвердит!

Сергей потёр лицо ладонями.

— Дядюшка, ну скажи ты им! — Мариса вцепилась в край стола. — Ты же староста, тебя слушают! Скажи один раз при всех, и всё! Зачем меня-то в глушь? У меня тут матушка, дом, а ещё…

— Мариса.

Он сказал это устало, и она осеклась.

Староста поднял на неё глаза, и она вдруг увидела, что он не злится. Ему было тошно и горестно. Он смотрел на племянницу так, как смотрят на испорченную вещь, которую уже не вернёшь.

— А какая уже разница? — спросил он. — Уже и не важно, было или не было.

— Как это, какая? Это же правда!

— Правда, — согласился Сергей. — Только правду твою мне на площади не разложить. Все деревенские считают, что было. Слышишь? Все. И бабы у колодца, и мужики в кузне, и Глафира эта, чтоб ей пусто было. И что бы я им ни говорил, они покивают, а за спиной скажут: ну ясно, дядя родной, ему нельзя не заступиться. Да и барон Джозеф. Ты и не представляешь, что тогда с тобой будет. Да и с деревней. Я и сам до конца это осознать не могу. А как пытаюсь подумать, так страхом сердце сковывает.

— Но Елена же…

— И Елену не послушают! — он хлопнул ладонью по столу, и Мариса вздрогнула. — Знахарку-то? Про которую они сегодня целый час языками мололи, что она мужиков уводит? Да ей ещё меньше веры, чем тебе.

— Но дядя, здесь же друзья мои, и подруженьки. А Ефим всё хочет меня в жёны взять. А я и соглашусь.

Староста выдохнул и заговорил тише, размеренно, как объясняют ребёнку про огонь.

— У вас, девок, все мысли об одном, — устало произнёс он. — Ты пойми, Марисонька, здесь тебя замуж теперь никто не возьмёт. Ни у нас, ни в соседних деревнях, потому что слух уже пошёл. Будут считать, что ты порченая, и плевать им будет на правду. Родишь сына, будут говорить, что понесла от барона. Да и так через полгода начнут на живот твой коситься, и если ничего не увидят, так скажут, что вытравила, и грех на душу взяла. Душу невинную погубила. Сейчас страшно, но ты на новом месте разберёшься. А останешься, дальше куда страшнее будет.

Мариса стояла и слушала, и лицо у неё делалось всё более пустым.

— А в Заречье не знают, да и далеко до того Заречья, — продолжил Сергей. — В Заречье ты просто девка, что приехала к тётке по хозяйству помогать. Через год-другой найдётся тебе там кто-нибудь путный, и заживёшь. Ты вот на меня волком смотришь, считаешь меня жестоким, а я наперёд смотрю, и только лучшего тебе желаю. Вот и вся моя жестокость.

Она молчала.

До этого всё, что у неё было, это твёрдая правда. А вот сейчас оказалось, что эта правда ничего и не стоит. Ни для деревни, ни для дяди, ни даже для неё самой. Правда была, а толку от неё не было никакого.

— Гусей возьму с собой, — сказала она хрипло.

— Каких ещё гусей?

— Своих. Без них не поеду.

Сергей открыл рот, чтобы возразить. Это ведь его гуси. Но посмотрел на племянницу и махнул рукой.