Хотел сначала объясниться со старостой, но Сергея не было ни дома, ни на выгоне, ни у кузни, и жена его сказала, что муж со вчерашнего вечера ходит сам не свой: сидит на завалинке, глядит в землю и молчит. Раз старосты нет, значит, и откладывать дела не надо.

Волох поднялся на крыльцо, толкнул дверь и вошёл в зал.

В дальнем углу, у окна, сидели трое.

Сыч, вполоборота, с кружкой. Хорь, спиной к двери, но по развороту плеч и по кожаному фартуку его нельзя было не узнать. И Виктор, сидел привалившись к стене.

Хорь обернулся первым, потому что почувствовал сквозняк.

И замер с куском хлеба в руке.

Немая сцена вышла долгой.

Виктор поднял голову, посмотрел на вошедшего — сначала равнодушно, как смотрят на любого чужого, а потом лицо у него медленно, страшно начало меняться. Сыч очень аккуратно поставил кружку на стол.

Никто не сказал ни слова.

Волох стоял в дверях и смотрел на них спокойно.

Он их знал. Он вообще хорошо помнил лица. Виктора он знавал раньше. Да и Сыча тоже. А Хоря видел в тот день, во дворе дубовоярской таверны,

Волох молчал. Не потому, что не знал, что сказать. Просто говорить тут первым было излишним. Претензий у него не было, а оправдываться, это последнее дело.

Первым не выдержал Сыч.

Он тяжело поднялся, и пол под ним заскрежетал.

— Ты Волох, чего забыл здесь, — сказал он.

— Жить здесь хочу, — пожал плечами воин.

— Ты из них. Из тех, кто к нам пришёл. — Виктор говорил тихо, он был ещё слаб. Но в его груди разгорался гнев, и тот давал воину достаточно сил для битвы. Пускай даже для последней. — Из-за твоих, моего сына чёрт знает куда увезли! Он и не сделал никому ничего! А вы его на верёвке, как телка!

Он, пошатнувшись шагнул вперёд, но руки засветились красным.

Хорь молча встал следом.

Кожевник вообще был человек негромкий, и Волох, глядя на него, отметил про себя, что вот с этим в битве будет непросто.

У Хоря из-за той стычки осталось немало вопросов. Гром, старик-гончар, который сорок лет учил в деревне мальчишек и которого убили в его собственной мастерской. Антоний, к которому Хорь ходил лечиться двадцать лет и которого считал другом и наставником.

Сыч тяжело вздохнул и стал подворачивать рукава.

Волох так и не двинулся с места.

— Мне жаль, как вышло. Но не я ваших друзей убивал. И твоего сына не я вязал, — сказал он.

Три пары глаз уставились на него.

— Я не знаю, куда дели твоего сына, но от Самсона слышал, что парень будет в порядке. Но сам я мальчишку не видел. Врать не буду и утешать не стану.

— Ах ты!.. — Виктор рванулся.

И налетел на плечо.

Павел, завидев Волоха, тут же направился к таверне, предчувствуя недоброе. Используя рывок, он появился между ними. И поддерживать он никого не собирался. Он пришёл чтобы разнять, пускай и был самым горячим из всех.

— Всё, — сказал он. — успокойтесь.

— Уйди, Павел! Нам договорить надобно, — попросил Волох.

— Не уйду, — Павел не убирал руки. — Виктор, ты меня послушай. У тебя рёбра сломаны. Ты сейчас на него бросишься, а он тебя даже пальцем не тронет, ты сам упадёшь и опять неделю проваляешься. Оно тебе надо?

— Мне надо, чтоб он ответил!

— За что? — тихо спросил Павел. — За то, что он был в отряде убийцы? Так он оттуда ушёл. Ушёл потому, что был не согласен. А его за это, свои же связали и вели убивать, а он их перерезал и еле дополз сюда. Ты погляди, он сам изранен. Я его встретил в лесу, я знаю, о чём говорю. Да только даже израненный, он полез в бой, чтобы детей защитить. Разве так ведут себя душегубы? Виктор настоящий охотник. Просто связался не с теми.

Виктор тяжело задышал.

— Ребят, — Павел обвёл всех троих глазами, и в голосе у него зазвучала гранитная твёрдость. — Много чего поменялось. Очень много и очень быстро. Не надо этого. Не время сейчас уже. Хотите сядем и обсудим все вместе, с самого начала. Только не кулаками и без крови.

Хорь выдохнул.

Сыч опустил руки, поглядев на Волоха со смесью тоски и облегчения.

Виктор стоял дольше всех, хоть ему и было больно стоять. Он смотрел на Волоха в упор, и Волох взгляд выдерживал, не отводя и не хмурясь.

— Знал бы ты, где мой сын, — сказал наконец Виктор, — я бы тебе многое простил.

— Знал бы, и таить бы не стал. Даже без прощения, — ответил Волох.

Виктор сел.

— Ну вот и порешили, — выдохнул Павел. — Я ведь и сам едва на Волоха не бросился, когда встретил. Да только не тот то случай.

— Я пойду тогда, — сказал воин, кивнул напоследок и вышел.

За столом долго молчали.

— Ушёл, значит, — проговорил наконец Хорь. — Из отряда.

— Ушёл, — подтвердил Павел.

— А раньше не уходил.

— Раньше Зеон и деревень не жёг. — произнёс Сыч.

Виктор, в котором появилось немного сил, взял кружку и выпил.

— Всё равно я на него косо смотреть буду, — сказал он.

— Да смотри на здоровье, — согласился Павел. — Он мужик привычный. На него тут вся деревня косо смотрит, и ничего, не облез. Главное без драк.

Немного посидев в молчании, мужики разошлись по своим делам. Остался только Виктор.

Придорожная таверна на землях Южного удела была из тех, что стоят у брода и живут с проезжих.

К вечеру третьего дня в общем зале не осталось ни одного проезжего.

Они разошлись сами, тихо, не доедая. Первым ушёл обозник с сыном, потом двое коробейников, потом дед, который сидел тут каждый вечер восемь лет подряд. Уходили, оставляя монеты на столах и не глядя на дальний угол, где гулял его милость баронет.

Хозяин таверны стоял за стойкой и протирал одну и ту же кружку.

Он протирал её, наверное, полчаса. За стенкой, в кладовой, плакала его старшая дочь, куда её загнали. Плакала негромко, чтоб не слышали, но он слышал, потому что за двадцать лет научился слышать в этом доме всё.

Правда давно перестал вмешиваться. Против барона выступать, себе дороже.

Как-то раз он попробовал, когда его милость с людьми ехали на соседние земли. Он тогда вышел из-за стойки и сказал, что девка молодая, что не надо бы. И ему объяснили. Двое вывели к поленнице. Объясняли недолго, и старались бить не по лицу, чтобы завтра мог обслуживать гостей.

Старый тавернщик всё понял ещё тогда.

Сейчас же, лишь вздыхал. Пусть лучше плачет. Плачущая, значит живая. Он видел, что бывает с теми, кто спорит с господами: у соседа, у Прошки-мельника, вся семья теперь лежит в одной могиле, потому что Прошка однажды сказал «нет», а мельницу потом объявили сгоревшей по неосторожности, за что его ещё и на каторгу отправили.

Так что хозяин протирал кружку и смотрел в стойку.

А в дальнем углу баронет Джозеф пил третий кувшин.

И чем больше он пил, тем смелее становился.

— Хрен им! — Он грохнул кулаком по столу так, что подскочили миски. — Слышите вы⁈ Хрен им, а не мои выплаты! Сотня золотых! Да я за такие деньги полсотни коней куплю! А им за что⁈ За то, что мужичьё меня вилами кололо⁈

Никто не ответил.

У дверей стояли трое его воинов. Руки за спину, лица каменные. Ещё двое сидели в стороне на лавке, и у этих двоих лица были не каменные, а разбитые.

Их отделали вчера, сразу, как пересекли границу удела и оказались на своей земле. Джозеф приказал держать, и держали свои же, а бил он сам, и бил долго, пока не запыхался.

Но бил зло и жестоко, за то, что говорили при канцелярском. За то, что подвели его.

Теперь они сидели и слушали, выказывая готовность служить и дальше.

— Я им покажу! — Джозеф налил, расплескав половину. — Я такое устрою, что они меня всю жизнь вспоминать будут! Я отцу напишу! Нет, я к наместнику поеду! Я скажу, что канцелярская крыса превысила полномочия и вымогала деньги у благородного человека! Пусть докажет, что не вымогал!

Он выпил.

— Крыса, — повторил он с наслаждением. — Канцелярская крыса. Ходит, вынюхивает, бумажки строчит. А я, между прочим, сын Дария Завоевателя! Мой отец три баронства мечом взял! Я что, должен перед этим… перед этим писарем голову опускать⁈ Не бывать такому!