– Поэтому ты и держишься за меня сейчас? Может быть, боишься, что я спрячусь под сиденьем?

– Какая глупость, – заявил Леон. – Доброй ночи, монсеньор.

– Доброй ночи, мое дитя. Ты меня так просто не потеряешь, – а я тебя.

Ответа не было. Голова Леона склонилась на плечо герцога и так там и осталась.

– Нельзя отрицать, что я веду себя глупо, – заметил герцог. Он подсунул под расслабленную руку Леона подушку. – Но, если я его разбужу, он опять начнет разговаривать. Жаль, что Хью этого не видит. Что ты сказал, малыш? – Но Леон просто пробормотал что-то во сне. – Если ты собираешься разговаривать и во сне, мне придется принять более строгие меры.

Герцог откинул голову на подушку, улыбнулся и закрыл глаза.

Утром, спустившись к завтраку, Давенант нашел герцога в наилучшем расположении духа. Его светлость был необычайно добродушен и при каждом взгляде на Леона улыбался каким-то своим мыслям.

– Много было народу на приеме? – спросил Хью, с аппетитом поедая ростбиф. В отличие от герцога, съедавшего на завтрак лишь булочку с кофе, Давенант налегал и на яичницу с беконом, и на холодные закуски, запивая их английским элем, который герцог специально выписывал для удовольствия своего друга.

Герцог налил себе вторую чашку кофе.

– Не протолкнешься, дорогой Хью. Во дворце отмечали чей-то день рождения, или именины, или что-то в этом роде.

– А Армана видел?

Хью протянул руку за горчицей.

– Видел и Армана, и графиню, и виконта, и разную прочую публику – в основном тех, кого мне меньше всего хотелось видеть.

– Так всегда бывает. А мадам Помпадур, наверно, была обрадована встречей с тобой.

– Да уж, даже чересчур. А король сидел на троне и благосклонно всем улыбался. В точности как на монетах.

Хью не донес вилку до рта.

– Где?

– На монетах. Спроси Леона – он тебе объяснит, если не забыл.

Хью вопросительно посмотрел на пажа:

– В чем тут соль, Леон, не знаешь?

Леон покачал головой:

– Нет, сударь.

– Я так и знал, что ты забудешь, – сказал герцог. – Леон выразил одобрение внешности короля. Сказал, что он точно такой, как на монетах.

Леон покраснел.

– Боюсь, что я это сказал во сне, монсеньор.

– Да, ты уже почти заснул. Ты всегда засыпаешь, словно проваливаешься в яму?

– Н-нет. То есть я не знаю. Я проснулся в своей постели в одежде.

– Это я тебя туда положил. Я потратил десять минут на то, чтобы тебя разбудить, и решил, что проще отнести тебя в постель. Так что мне с тобой пришлось поканителиться, малыш.

– Извините, монсеньор. Зря вы меня не добудились.

– А ты скажи мне, как это можно сделать, и в следующий раз я добужусь. Хью, если тебе необходимо есть утром мясо, по крайней мере, не размахивай куском у меня под носом в столь ранний час.

Давенант, вилка которого застыла было между тарелкой и ртом, засмеялся и продолжал есть.

Герцог принялся рассортировывать лежавшие около его тарелки письма. Одни он бросил в корзину, другие сунул в карман, а одно письмо, пришедшее из Англии и занимавшее несколько страниц убористого и небрежного почерка, открыл и стал читать.

– Это от Фанни, – объяснил он. – Руперт все еще не появился. Видимо, проводит дни у ног мистресс Карсби. А когда мы с ним виделись в последний раз, он был безумно влюблен в Джулию Уокер. Из одной крайности в другую. – Он перевернул страницу. – Подумать, как интересно! Дорогой Эдвард подарил Фанни карету шоколадного цвета с голубыми подушками и голубыми колосьями. – Он вытянул руку с письмом перед собой. – Как странно, но Фанни, видимо, права. Я уже очень давно не был в Англии. А, прошу прощения, Давенант! Тебе будет приятно узнать, что пшеница в Англии растет там, где ей положено, а в голубой цвет выкрашены не колосья, а колеса кареты. Баллентор опять дрался на дуэли, а Фанни недавно выиграла в карты пятьдесят гиней. Джона держат в деревне, потому что ему вреден городской воздух. Кто это, интересно, – Джон? Ее собачка или ее попугай?

– Ее сын, – ответил Давенант.

– Да? Впрочем, ты, наверно, прав. Что еще? Если я найду ей французского повара, она будет меня любить еще больше, чем раньше. Ей хотелось бы приехать ко мне в гости в Париж: якобы я ее приглашал. Очень неосторожно с моей стороны. Но она не может оставить дорогого Эдварда одного, а он вряд ли согласится ее сопровождать. Ну а в остальном это увлекательное послание заполнено описанием ее новых нарядов. Так что не стоит дочитывать. Ты поел?

– Поел и уехал, – сказал Давенант, вставая из-за стола. – Я вчера договорился с Д’Анво покататься верхом.

И он вышел.

Эвон облокотился о стол и положил подбородок на переплетенные пальцы.

– Леон, где живет твой замечательный братец?

Леон вздрогнул и отступил назад.

– З-зачем он вам?

– Где его постоялый двор?

Леон вдруг упал на колени и с отчаянием ухватился за рукав герцога. Его лицо побелело и искривилось от ужаса, из глаз текли слезы.

– Нет-нет! Вы этого не сделаете, монсеньор! Пожалуйста, не делайте этого! Я больше никогда не буду спать! Простите меня! Монсеньор! Монсеньор!

У Эвона удивленно приподнялись брови. Леон прижался лбом к руке своего хозяина, и его плечи тряслись от рыданий.

– Я не понимаю, – удивился герцог. – Чего я не должен делать и почему ты больше не будешь спать?

– Пожалуйста, не отдавайте меня обратно Жану! – умолял Леон, цепляясь за рукав герцога. – Обещайте мне это!

Эвон высвободил рукав.

– Дорогой Леон, пожалуйста, не орошай слезами этот камзол. Я не собираюсь отдавать тебя обратно Жану или кому бы то ни было. Вставай и хватит пороть глупости.

– Обещайте! Обещайте же!

Леон почти с ожесточением тряс руку герцога.

Тот вздохнул:

– Хорошо, обещаю. А теперь скажи мне, где найти твоего брата, дитя мое.

– Не скажу! Не скажу. Он… вы… не скажу, и все!

Глаза герцога потемнели.

– Я многое от тебя сносил, Леон, но я не потерплю неповиновения. Сейчас же отвечай на мой вопрос.

– Я не смею! Пожалуйста, пожалуйста, не требуйте от меня ответа! Это не неповиновение! Но вдруг Жан уже пожалел, что отпустил меня, и заставит вас вернуть меня ему.

Он опять хватался за рукав герцога, и тот с трудом расцепил его пальцы.

– Ты считаешь, что Жан может заставить меня вернуть ему тебя? – спросил он.

– Нет… не знаю. Я думал, что вы рассердились на меня за то, что я заснул, и… и…

– Я уже сказал тебе, что это не так. Внемли же, наконец, голосу разума и отвечай на мой вопрос.

– Хорошо, монсеньор, извините меня. Жан… Жан живет на улице Сент-Мари. Там только один постоялый двор – «Арбалет». Что вы собираетесь делать, монсеньор?

– Ничего страшного, уверяю тебя. Вытри слезы.

Леон стал искать по карманам носовой платок.

– Я потерял носовой платок, – покаянно сказал он.

– Я смотрю, ты и вправду совсем младенец. Придется дать тебе мой.

Леон взял из рук герцога тонкий платок, обшитый кружевом, вытер им глаза, высморкался и протянул обратно. Герцог взял его двумя пальцами и с сомнением посмотрел на смятый платок через лорнет.

– Спасибо, – проговорил он. – Ты его основательно использовал. Теперь уж пусть остается у тебя.

Леон бездумно засунул платок в карман.

– Хорошо, монсеньор, – веселым голосом ответил он. – Теперь у меня душа спокойна.

– Рад это слышать, – сказал герцог и встал. – Сегодня утром ты мне не понадобишься.

Через полчаса он уже ехал в своей карете на улицу Сент-Мари. Улица была узкая, и в сточные канавы по обе ее стороны выливали помои. Дома были в основном ветхие, причем второй этаж выдавался вперед над первым. Почти в каждом доме стекла в окнах были с трещинами или вовсе выбиты. Занавески, если они вообще висели, были грязные и рваные. На проезжей части играли оборванные дети. При приближении кареты они разбежались, и, стоя на тротуаре, во все глаза смотрели на роскошный экипаж, обмениваясь изумленными восклицаниями.