Глава 8

«Моя дорогая Кэй!

Энрико, наверное, тебе рассказал о том, что со мной случилось.

Значит, ты уже знаешь, что Роналд был великолепен, вел себя по-джентельменски, он все время оставался таким, каким ты его знаешь, и даже не поддавался своим обычным вспышкам холодной ярости. Да, я думаю, они бы ему и не помогли, учитывая то состояние, в котором я находилась».

Комб не пал духом, как этого боялся, а увяз в мелких повседневных заботах и делах. Первые дни по крайней мере в его хлопотах был хоть какой-то смысл. Еще в ту бесконечную ночь — которая казалась ему теперь слишком короткой — он спросил ее:

— Ты будешь мне звонить?

— Сюда?

Он поклялся, что безотлагательно поставит телефон, и занялся этим в первое же утро, боясь опоздать и не успеть к тому моменту, когда она будет звонить.

— Ты мне будешь звонить?

— Да, конечно, мой милый. Если смогу.

— Ты непременно сможешь, если захочешь.

— Я тебе позвоню.

С формальностями, связанными с установкой телефона, удалось покончить быстро. Дело оказалось настолько несложным, что это даже его немного огорчило. Он ведь был готов свернуть горы, чтобы добиться своего.

Кругом все было серым и грязным. Непрерывно шел дождь, иногда он смешивался со снегом, который тут же таял. На улице порой становилось так темно, что едва был виден маленький еврей-портной в его освещенной комнате.

Телефон установили на следующий день, и он не решался выходить из дома, хотя Кэй только прибыла в столицу Мексики.

— Я позвоню в справочную Нью-Йорка, — объяснила она ему, — и мне скажут твой номер.

Он уже пять или шесть раз связывался со справочной, чтобы удостовериться, что там известен его номер.

Это было странно. Кэй растворилась в дожде. Он видит ее теперь как сквозь стекло, по которому стекает дождевая влага, и оттого ее облик расплывается, деформируется. Но от этого ему еще сильнее хочется восстановить его, но ничего у него не получается.

Приходили письма, переадресованные из дома Джесси. Она ему сказала:

— Вскрывай их. От тебя у меня нет никаких секретов.

И все же он не осмеливался их вскрывать. Скопилось уже четыре или пять писем. Он решился, когда увидел письмо от Джесси, отправленное с океанского парохода на Багамских островах, откуда оно прибыло авиапочтой.

»… То состояние, в котором я находилась… «.

Он знал эти письма теперь наизусть.

»… Вот если бы я не хотела во что бы то ни стало избежать драмы…

».

Все это казалось уже каким-то далеким. У него сложилось впечатление, что он смотрит в бинокль с той стороны, которая уменьшает предметы, и они представляются нелепыми и несуразными.

«Я знаю, что Рик, припертый к стенке, не колеблясь, оставил бы свою жену».

Он мысленно повторял:

«Припертый к стенке! «

»… Но я предпочла уехать. Конечно, мне будет очень тягостно, и нескоро это пройдет. Нужно только суметь пережить трудный момент. Ах, как мы были с тобой счастливы, моя бедная Кэй, в нашей маленькой квартирке! «

»… Интересно знать, вернется ли это когда-нибудь. Трудно надеяться.

Роналд внушает мне страх и приводит меня в состояние оцепенения, хотя я ни в чем не могу его упрекнуть. У него бывали прежде сильные приступы ярости, а теперь он проявляет такое хладнокровие, которое просто пугает.

Он меня не оставляет одну ни на минуту. Кажется, ему хочется даже читать мои мысли… «

»… И при этом он со мной необычайно нежен и предупредителен.

Больше, чем раньше. Больше, чем во время нашего медового месяца.

Помнишь, я тебе рассказывала случай с ананасом, ты еще смеялась? Так вот, теперь такого больше не случается.

Все тут на пароходе принимают нас за молодоженов, и иногда это бывает забавно. Вчера сменили теплую одежду на легкую, летнюю, поскольку прибыли в тропическую зону. Уже становится жарко. Забавно было увидеть в одно прекрасное утро всех в белом, в том числе и офицеров экипажа, один из которых, совсем молоденький с одним галуном, постоянно кидает на меня томные взоры.

Не вздумай рассказать моему бедному Рику, который может от этого просто заболеть.

Я совсем не знаю, бедняжка Кэй, как ты там. Для тебя это должно быть было особенно ужасным. Я мысленно ставлю себя на твое место и могу представить твое отчаянье и все время думаю, как ты поступила, что сделала… «.

Комб чувствовал себя очень странно. В каком-то смысле он ощущал себя полностью освобожденным и безмятежным, временами мир ему виделся ясным с такой четкостью, в таких резких и даже жестоких тонах, что ему становилось физически больно.

«Моя дорогая Кэй! «

На этом письме была французская марка, и оно было послано из Тулона.

Но разве Кэй не позволила ему их все вскрывать?

«Вот уже пять месяцев, как я от тебя не имею известий. Но меня это не слишком удивляет с твоей стороны… «

Он прервался и стал читать медленнее, ибо каждое слово для него было важным.

«Мы вернулись во Францию, где меня ожидал сюрприз, который поначалу меня неприятно поразил. Моя подводная лодка и несколько других были переведены из Атлантического океана в Средиземноморскую эскадру. Иначе говоря, моим портом приписки стал Тулон вместо нашего доброго старого Бреста.

Для меня это было не так уж страшно. Но для моей жены это было ужасно, ибо она только что сняла новую виллу и произвела в ней значительные перемены. Она так огорчилась, что заболела».

Комб знал, что этот человек спал с Кэй, и ему было известно, при каких обстоятельствах. Он знал все мельчайшие подробности, которые он, можно сказать, сам же выклянчил у нее. Все это причиняло ему боль, но вместе с тем и доставляло некую радость.

«Мы в конце концов поселились в Ла-Сене, довольно приятном пригороде.

Но трамвай проходит прямо около дома. Зато совсем рядом — парк, что хорошо для наших детей».

Ибо у него тоже дети.

«Толстяк чувствует себя прекрасно, хотя все продолжает поправляться.

Он шлет тебе привет».

Толстяк!

«Фернандо нет больше с нами, ибо он получил назначение в министерство в Париж. Эта работа очень ему подходит, ведь он всегда был светским человеком. Его легко можно представить в салонах улицы Руаяль, особенно на больших торжественных приемах.