Картина, возникшая вдруг перед глазами Рикардо, становилась все ярче и яснее. Он вздрогнул, когда услышал, как Везермилль сказал твердым голосом:

– Мой приятель Рикардо может нечто прибавить к тому, что вы сказали.

– Я – воскликнул Рикардо.

Как мог догадаться Везермилль о том, что так ясно представилось ему?

– Да. Вы видели Целию Гарланд вечером до совершения убийства.

Рикардо с удивлением взглянул на своего приятеля. Ему казалось, что Гарри Везермилль совсем потерял рассудок. Ведь своим рассказом он подтвердит фактами подозрения полиции…

– За сутки до совершения убийства, – продолжал спокойно Везермилль, – Целия Гарланд проигралась в баккара. Рикардо видел ее в саду позади павильона, она была в истерическом состоянии. Позже в тот же вечер он видел ее со мной и слышал, что она сказала. Я просил ее прийти туда же на следующий вечер. Лицо ее изменилось, и она сказала: «Нет, у нас другие планы на завтра. Но послезавтра я буду ждать вас».

Гано подпрыгнул на своем стуле.

– И вы сообщаете мне это? – воскликнул он.

– Да, – сказал Везермилль. – Вы были так любезны и сказали, что я не романтик. Да, это верно. Я всегда смотрю в лицо фактам.

Гано несколько минут не спускал глаз со своего собеседника. Затем с почтительным видом склонился перед ним.

– Вы выиграли, – сказал он. – Я беру на себя это дело. – Но, – лицо его снова сделалось суровым, и он ударил кулаком по столу, – я доведу это дело до конца, будь его обстоятельства для вас хуже смерти.

– Только этого я и хочу, – ответил Везермилль.

Гано пошел к телефону и вскоре вернулся обратно.

– Мы начнем с самого начала, – сказал он. – Перрише, жандарм, открывший это преступление, будет сейчас здесь. Мы отправимся с ним на виллу, а по дороге он подробно расскажет, что он открыл и как. Затем мы осмотрим все помещение. За исключением того, что тело госпожи Доврей перенесено из гостиной в ее спальню и окна открыты настежь, все в доме осталось по-прежнему.

– Можем мы сопровождать вас? – спросил Гарри Везермилль.

– Да, но с одним условием: вы не должны задавать никаких вопросов и отвечать только тогда, когда я вас спрошу. Слушайте, наблюдайте, изучайте, но не прерывайте.

Вид Гано теперь изменился. Он оживился, во всех его движениях проглядывала уверенность в себе. Обратившись к Рикардо, он спросил:

– Готовы вы подтвердить под присягой то, что видели и слышали в саду? Это очень важно.

– Да, – ответил Рикардо.

Но он промолчал о той картине из своих воспоминаний, которая так ясно и внезапно воскресла перед ним и казалась ему весьма важной.

Концертный зал в Лемингтоне. Многочисленная публика, преимущественно дамы. Эстрада в конце зала и на ней – черная палатка. Какой-то господин, напоминающий своей выправкой военного, ведет прелестную девушку с чудными волосами, в черном бархатном платье с длинным шлейфом. Она движется как во сне. Полдюжины человек из собравшейся публики входят на эстраду, тесьмой связывают девушке руки за спиной и кладут печати на тесьму. Затем ее отводят в палатку и на глазах у зрителей привязывают к скамье. Дверь палатки закрывают; люди, привязывавшие девушку, спускаются с эстрады в зал, и свет гаснет. Зрители находятся в напряженном состоянии, как вдруг среди тишины и мрака на эстраде раздаются звуки тамбурина. Удары и стук разносятся по всему залу, а в том месте, где находится дверь палатки, появляется беловатое туманное пятно, которое постепенно увеличивается и принимает очертания женской фигуры.

Мало-помалу ясно выделяется темное лицо восточного типа, и низкий голос рассказывает нараспев о Ниле и Антонии. Затем видение исчезает и снова слышны тамбурины и цимбалы. В зале становится светло, дверь палатки открывается; девушка в черном бархатном платье по-прежнему привязана к скамейке.

Это был спиритический сеанс, на котором Рикардо присутствовал года два тому назад. Молодая девушка с прекрасными волосами, в черном бархатном платье, медиум, это была Целия Гарланд.

Такова та картина, которая представилась Рикардо и заставила его прийти к ужасному заключению после рассказа Гано о госпоже Доврей. «Легко увлекающаяся, великодушная и до безумия суеверная, объект, благоприятный для совершения какого угодно преступления». – Таковы ведь были слова Гано.

Рикардо взглянул на Везермилля, думая о том, сказать или нет то, что ему известно о Целии Гарланд. Но он не успел еще решить, что делать, как кто-то постучал в дверь.

– Это Перрише, – сказал Гано, надевая шляпу. – Идем в «Розовый павильон».

Перрише был молодой толстенький человек с румяным красивым лицом и такими светлыми волосами, и усами, что они казались серебряными. Он вошел в комнату с чрезвычайно важным видом.

– Ага! – сказал Гано с лукавой улыбкой. – Вы поздно легли спать прошлой ночью, мой друг. А между тем вы встали достаточно рано, чтобы прочесть газеты. Так вот, я имею честь быть вашим товарищем по ведению этого дела.

Перрише покраснел и в замешательстве стал мять свою фуражку.

– Вы изволите смеяться надо мною, – сказал он. – Ведь не сам я назвал себя способным малым. Что ж! Я не отпираюсь, что мне это приятно.

Гано похлопал его по плечу.

– Можете себя поздравить! Идем же!

Все четверо спустились с лестницы. Пока они шли к «Розовому павильону», Перрише подробно рассказал, что случилось в эту ночь.

– Я проходил мимо ворот виллы в половине десятого, – рассказывал он. – Ворота были заперты. За стеной виднелся яркий свет в комнате второго этажа. Нижнего ряда окон я не мог видеть. Через час я возвращался обратно и, вновь проходя мимо виллы, заметил, что света на втором этаже больше нет, а ворота открыты. Я вошел в сад и направился по аллее, проходящей мимо главного входа. Последний находится не с той стороны виллы, которая выходит на улицу, а с противоположной. Когда я вышел на открытое место, где устроен поворот для экипажей, я увидел, что весь дом погружен в темноту. Все окна нижнего этажа с деревянными решетчатыми ставнями были закрыты. Я дернул одну из них – крючки и запоры были в исправности. Окна второго этажа были также закрыты. Нигде никакого света. Я вышел из сада и закрыл за собой ворота. Через несколько минут я услышал бой часов.

Было ровно одиннадцать. Час спустя я снова сделал обход и к великому своему удивлению увидел, что ворота опять открыты. А ведь я оставил их закрытыми, и в доме было темно. Я взглянул на окна вверху и увидел, что в мезонине под крышей горит яркий свет. Час тому назад там было темно. Я остановился и несколько минут смотрел на свет, ожидая, что он погаснет. Но он продолжал гореть. Свет и дважды открытые ворота показались мне подозрительными. Я вошел в сад, по на этот раз с большей осторожностью. Ночь была светлая и, хотя луны не было, я все видел, даже не зажигая фонаря. Когда я проходил мимо главного входа, оказалось, что ставни одного из окон нижнего этажа и само окно, доходившее до земли, раскрыты настежь. Я подошел к окну и направил туда свет своего фонаря. Окно находилось в углублении стены со сводом в виде арки и было занавешено с двух сторон портьерами. Последние были закрыты, и через щелочку между ними я мог видеть только узкую полосу комнаты. Я осторожно вошел туда, стараясь не оставлять следов на траве перед окном. При свете фонаря я увидел на полу опрокинутый стул, а с правой стороны, под одним из трех окон, лежащую женщину. Это была госпожа Доврей. Она была в платье. Туфли ее были запачканы грязью, точно она гуляла после дождя. Вы помните, вероятно, что между шестью и восемью часами вечера шел дождь.

– Да, – сказал Гано, кивая головой в знак согласия.

– Она была мертва. Лицо ужасно распухло и почернело, а вокруг шеи – веревка, до того стянутая, что я не сразу заметил ее. Я отправился к телефону в передней и дал знать о случившемся полиции. Затем я осторожно поднялся наверх, осматривая по дороге двери. Я не входил ни в одну, пока не добрался до комнаты под крышей, где горел свет. Я нашел там Елену Вокье; она лежала в постели и страшно храпела.