– Скорую вызвали! – выдыхает секретарша и ровно в этот момент кривится, и из глаз ее брызжут слезы.

Да что б вас! Всех! Вместе и по отдельности!

Распахиваю дверь, практически выбегаю назад в холл.

Там уже суетится экипаж скорой. Ираида все на той же лавочке.

Голова запрокинута, пальцы прижимает к виску…

В воздухе вокруг нее витает паника, страх и сочувствие.

Я делаю шаг ближе и тут же понимаю.

Нет.

Нет, моя дорогая. Не сейчас.

Голос ее дрожит, но… Движения плавные, взгляд мученический, и при этом платок на шее аккуратно уложен, прическа поправлена… Она, кажется, даже поворачивается к публике исключительно левой стороной лица. Вероятно, считает, что этот ракурс лучше.

Как там тетушка учила меня общаться с девицами? Если дама грохнулась в обморок и при этом красивая, то это не обморок.

Так вот. Ираида красивая.

Я могу быть каким угодно циником, но никаким приступом, инфарктом или инсультом тут и близко не пахнет.

– Давление сто двадцать четыре на восемьдесят два, пульс восемьдесят, – растерянно объявляет девушка-фельдшер.

– Хорошие у тебя таблетки, Аллочка, – натянуто улыбается Ираида секретарше, слабо приподнимая руку.

Угу. Таблетки. Как же!

– Ну, – хмурится вызванная медик, – учитывая возраст, я бы все-таки предложила госпитализацию. Хотя бы ради диагностики.

– Да, – дрожащим голосом отзывается Ираида, – кто-нибудь, сообщите моей семье… – просит она, несмотря на то, что сама в руках сжимает телефон.

Ее придерживают за руки, ей накидывают пальто на плечи, ее ведут всей учительской…

А я стою, уперев подбородок в пальцы, и понимаю, что мне теперь надо будет вместо увольнения премию ей выписывать…

Черт!

Как же умно! И как же не вовремя!

Волна досады накрывает меня, но…

Я тут же понимаю, как мне ее убрать отсюда.

– Ираида Львовна, пожалуйста, – делаю я шаг вперед. – Я оплачу вам все лечение, больничный и настаиваю на полноценном восстановлении. Дом отдыха или пансионат, – быстро выставляю ладонь вперед. – Пожалуйста, не отказывайтесь!

Ираида Львовна слабо улыбается, коллектив одобрительно гудит.

А я думаю, что это, в общем-то, не хуже увольнения. В школе-то ее не будет! А значит, я смогу спасти этих рыжих козявок.

Ну, или учредить для них новую школу.

.

Даша

Что?!

Это как?

В смысле Ираиде санаторий?

То есть она тут еще и победительница?

Умнов не заметил, что мы пошли за ним.

А мы тут.

Все видим. Все слышим.

Она же притворяется! Ежу понятно, что притворяется!

Надо ему сказать.

Смотрю на Машку, а та так вцепилась в мою руку, будто сейчас ее оторвут от меня вместе с рукавом.

– Блин, ну ты чего?

И она взглядом показывает куда-то мне за спину.

Ешки-кошки!

Елена Степановна.

Вот тебе и добрая директриса.

Летит к Умнову так, будто сейчас будет не разговор, а приговор.

Глаза горят, дышит тяжело, губы сжаты.

И что-то мне подсказывает: если тут и начнут строить баррикады, то против нас.

Машка сразу сжимается.

Да и мне, если честно, хочется исчезнуть.

Оглядываюсь.

Ну вот же.

Проверенное место.

– Быстро, – шепчу Машке и утаскиваю ее в куртки.

Раздевалка всегда спасает. Место отличное: если правильно влезть между дождевиками и длинным пальто, нас не видно вовсе. А вот мы все слышим и кое-что даже видим.

– Павел Андреевич, – начинает Елена Степановна, не замечая нас, – я знаю, что вы не одобряете происходящее, но считаю, что Ираида Львовна была права, когда ставила вопрос об отчислении.

Ой-ей!

Вот это уже по-настоящему плохо.

Как мы маме это скажем?

Но Умнов не отвечает сразу.

Только кашляет.

Будто ему в горло попало что-то очень неподходящее.

Например, дурацкое слово.

А потом говорит так спокойно, что мне даже страшно становится:

– Простите, Елена Степановна, о ком именно идет речь?

Я моргаю.

В смысле?

Он что, правда не понял?

И тут я вижу Машкин взгляд.

Она чуть не светится от восторга.

– О Петровых, разумеется, – говорит директриса уже менее уверенно.

– О Петровых? – переспрашивает Умнов с таким вежливым удивлением, будто речь идет о ком-то, кого он сегодня вообще не встречал. – О девочках? Странно. А я их в коридоре не видел.

Машка рядом со мной почти перестает дышать.

– Это не имеет значения, видели вы их или нет, – быстро говорит Елена Степановна. – Это они.

– Да? – Умнов чуть склоняет голову. – У вас есть доказательства?

И вот тут директор как-то очень заметно сбивается.

– Д-доказательства?..

– Да, – все так же спокойно подтверждает он. – Доказательства. Насколько я понимаю, вы говорите о дисциплинарных мерах. Следовательно, должны быть основания, не предположения.

У меня внутри аж что-то подпрыгивает.

Он же сам знает! Он же нас отловил! Но не сдает! Защищает!

– А кто еще мог так... переработать рейтинг? – пытается вернуть уверенность Елена Степановна.

– Судя по реакции детей в коридоре, – произносит Умнов ровно, – это мог сделать любой здравомыслящий ученик.

И вот тут директор бледнеет.

Не сильно.

Но достаточно, чтобы я заметила даже из-за курток.

– Кто вообще утвердил эти показатели? – продолжает Умнов. – Я не помню, чтобы мне презентовали шкалу, где учитываются деструктивность и, – он делает маленькую паузу, – лояльность.

– Это... обсуждалось... – Елена Степановна быстро оглядывается в сторону, куда увели Ираиду Львовну. – Это решение педагогического коллектива.

– Всего? – мягко уточняет Умнов.

И в этом «всего» почему-то столько всего, что у меня даже спина выпрямляется.

Директор молчит.

А Умнов уже и не ждет ответа.

– Мне кажется, – говорит он, и голос у него остается все тем же спокойным, – здесь перепутали саму идею элитного образования. Мы не воспитываем детей элиты. Мы готовим будущую элиту. Прежде всего интеллектуальную.

Машка рядом со мной так сжимает мою ладонь, что я почти пищу.

Потому что да.

Потому что это он про нас сейчас.

Про нас!

– Рейтинг аннулировать, – продолжает Павел Андреевич. – Подход пересмотреть. До выяснения обстоятельств девочек Петровых не трогать. Разбирательство я проведу лично.

Не громко.

Не зло.

Но так, что даже мне понятно: это уже не просьба.

– Я все равно уже вызвала их мать, – словно оправдываясь, говорит Елена Степановна. – И предупредила, что в противном случае материалы будут переданы в комиссию по делам несовершеннолетних.

Я слышу, как Машка рядом ахает.

А Умнов впервые за весь разговор меняется в лице.

Совсем чуть-чуть.

Но этого хватает.

– Угрожать талантливым ученикам административными мерами без доказательной базы – недопустимо, – произносит он таким ледяным тоном, что у меня аж бегут по рукам мурашки. – Надеюсь, мы друг друга поняли.

Я аж вздрагиваю.

Потому что он сейчас не кричал.

Не стучал.

Не пугал.

Но Елена Степановна от его голоса стала ниже ростом. Я это прямо вижу.

Кажется, Умнов хочет сказать директрисе что-то еще, но тут входная дверь резко распахивается.

И в холл влетает наша мама.

.

Глава 11

Павел

Тяжелая дверь распахивается, чуть не ударяясь о стену.

Я машинально оборачиваюсь.

И на секунду у меня просто выключается звук.

Все вокруг продолжает двигаться: Елена Степановна что-то говорит, кто-то из учителей возвращается с улицы, в коридор выбегают с уроков дети…

Но до меня это все не доходит.

Потому что в холл влетает Олеся.

Олеся.

Моя Олеся.

Та самая Олеся.

Рыжая бестия, из-за которой я не спал ночами несколько лет. Из-за которой поклялся больше никогда не влюбляться. Из-за которой до сих внутри все пылает только от одного звука ее имени.