© Шарапов В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

«…девки – зло. И ведь как подловила, кобра коварная!»

Это была чистая правда. Подсекли его мастерски, когда окончательно расквасился под жаркими лобзаниями да и растекся по сиденью в кино. Тут-то она, лисица, и вырвала это возмутительное обещание. Он спохватился, попытался ввести поправочку:

– Пивка-то можно.

– Нет.

– Да всего-то кружавчик!

– Нет.

– Да что за?..

– А ты обещал.

«Вот ведьмы! Разведут патоки, а потом – бряк! До конца ведь никогда ничего не выложат, а на́ тебе, уже обещал!»

Потому вот изволь отправляться в командировку, то есть в дальний путь, в Куйбышев[1], – да на сухую! Само собой, в поезде все пили как верблюды, а в Куйбышеве лезли в глаза ларьки да цистерны. Ох, сколько всего вокруг булькало – ни разу не пробованного и наверняка вкусного, – а шиш, обещал!

Он держался, скрипя зубами, зато вся командировка пошла псу под хвост. То есть «пассажиров» своих сдал, бумажки все оформил, но и только. Канцелярские девчата с разочарованным видом вздыхали: ведь были наслышаны про развеселого паренька, ждали с интересом, – а притащилась кислятина какая-то, тухлый типус, злой и неразговорчивый. Приехал, вывалил, бумажки получил, цедил сквозь губу – кому это понравится? И даже, хам, на рюмку чая не напрашивался, тотчас отвалил в общагу, завалился и ухо подушкой закрыл.

Все, в данном учреждении погибла репутация столичных специалистов.

Он проснулся ни свет ни заря, делать было решительно нечего. Выписался из общаги и битых три часа сидел в привокзальном буфете, с отвращением наливаясь чаем. Да еще дура-буфетчица рявкнула:

– Яков! – Он от неожиданности дернулся и раскокал казенный стакан. Выяснилось, что орали на местного грузчика, а за бой посуды пришлось раскошелиться. Тоже, знаете ли, духа не подняло.

Погрузился в поезд. Вот тут повезло с попутчиками, попались развеселые развеселые речные бичи. Сгоняли в буру несколько конов, и он повеселел: в кармане прибавилось, и гардеробчик пополнился шикарным макинтошем.

Проигравший речник, видно, широкой и доброй души, половины зубов нет, глаз подбит, сам напялил ему шкуру на плечи, оправил, глянул издали, как на картину. Сказал:

– Еще вот, – и напялил ему промеж ушей… шляпу! Невероятную шляпу, точь-в-точь ковбойскую, только лучше! Кожаную, с дырочками! – Вот теперь жених.

Если бы булькало что внутри, он бы расчувствовался, а в сухом состоянии окрысился еще больше: «Проиграл и радуется, фингал позорный. Налакался из-под стола…»

Никто не лакал под столом, наоборот, предлагали глотнуть – а он свирепо отказывался, сбегал в тамбур, чтобы не соблазняться. Мысли в голове бурлили революционные: «А чёй-то ее слово – закон?», «Почему я должен делать то, что говорит она?», «Нашлась прынцесса кривоногая…», «Да стоит мне свистнуть!..» и прочее.

Потому так и получилось: на Трех вокзалах он сошел и при деньгах, и при обновках, и готовый хоть сейчас доказать, что на любимой свет не сошелся клином.

И потому первым делом он принарядился, а плащ, хороший, но поношенный, свернул, перевязав бечевкой. Глядясь в стеклянные двери, сдвинул шляпу, чтобы было вперед и чуть набок, покрутился: макинтош – красота, сидит как влитой.

Королем он проследовал в вокзальный ресторан, плюхнулся к бару, но там и рта не дали раскрыть. Красавица – царица, талия в рюмочку, на пышной прическе белая крахмальная корона – кратко предписала:

– Кыш.

Он попытался покачать права:

– Вы что? Вот деньги, вот паспорт.

– Кыш отсюда, молокосос. Иначе выведут.

– Культура обслуживания у вас, – проворчал он и свалил от греха подальше в буфет.

В буфете людно, народ пьет чай, ест бутерброды, кто почище – бисквиты. За стойкой не наливают, но закрывают глаза на то, что у граждан есть с собой, лакают из-под полы. Он оглядел ассамблею – не, такие к себе не пригласят, да и везде комплект, по три человека.

Пригорюнившись, он пил опостылевший чай и зевал зверски, ибо все-таки устал. Казалось, что морды у всех белые и расплывчатые блины, витают приветственные московские ароматы – креозот, жареные пироги, гуталин…

И тут клевавший нос дрогнул, в ноздри проник невиданный запах, и они зашевелились, как у собаки-ищейки.

Духи. Нет, не «Красная Москва», тройной одеколон, ландыш серебристый или что похуже. Сначала показалось, что это кто-то беломорину потушил в розетке с вареньем, которое уже начало бродить. Сладкое, с гнильцой внутри. И вдруг полыхнуло жаром так, что он отпрянул.

– Свободно?

О как. Да уж, та, что душится такими вещами, от которой несет горечью, сладостью и горячим, церемониться не станет. Она просто встала рядом, опершись локотками о столешницу, и смотрела: на него ли, нет ли – неизвестно, потому как лицо прикрыто вуалью. Блондинка. Шляпка обычная, а вуаль нежная, с черными мушками. Носик длинноват, но все равно красивый, а губы – огонь, точно пила что-то горячее и обожглась.

Пока он соображал, к чему это виденье, она подалась вперед и как бы невзначай распахнула свой плащ. Полыхнуло внезапным жаром, он сглотнул – из-под плаща сияла, подмигивая, бутылка.

Ее хозяйка, чуть улыбаясь, спросила:

– Хочешь?

Он, сглотнув, тотчас выдал чистую правду:

– А то.

«Между прочим, все честно. Командировка уже закончилась, я обещал не пить в командировке, так что можно», – а уже спрашивал:

– Сколько денег?

– Фи, как по́шло. Я от души.

И, пока он снова соображал, что к чему, она уже открытым текстом телеграфировала:

– Посидеть под луной. Винца выпить.

И уже по-хозяйски, ни о чем не спрашивая, взяла под руку. А он таким же манером накрыл своей лапой ее пальчики – надо же, и перчатки не нитка галимая, а кожа мягкая – и деловито спросил:

– К тебе?

Она тотчас кокетливо отбрила:

– А вы хам.

– Нет так нет, я на всякий случай. Можно и под луной, кто против. Пошли.

Пошли, само собой, по обоюдному стремлению забирая все дальше от света и людей, и логичным образом оказались в сквере в стороне от вокзала. Темно, тихо, спокойно, ибо поздний вечер, сам скверик на благоустройстве, очень удачно огорожен для интимности заборами. Девица представила скамейку как старую знакомую:

– Отменная лавочка, – а после этого извлекла из-за ароматной пазухи бутылочку и крайне умело откупорила. И потек по вечернему сырому воздуху сказочный, щемящий, слезу выбивающий запах, мешаясь с ее духами.

– Что же вы?

Он с благоговением принял посуду, удержался от того, чтобы сразу не хлебнуть, из вежливости сказал:

– Твое здоровье.

Жгучая жидкость пролилась огненным потоком, полезла с факелом одновременно вниз к желудку и вверх к мозгам. «Эге-гей», – и он, еще раз хлебнув, протянул-таки новой подруге.

Она отведала аккуратно и повела плечами, точно ежась от холода. Он, спохватившись, снял макинтош, накинул на нее, неизбежно приобняв, снова обалдел от запаха духов и кожи, полез руками. Она отстранилась, усмехаясь:

– Некуда спешить.

– Это кому как.

– А что же, женат?

– Не-а.

– Тогда незачем и… торопиться, – сказала она и чуть запнулась, застеснявшись. Картавила она знатно, и эта крохотная особенность вдруг показалась остро знакомой. Он для верности хлебнул еще раз и потянулся к вуальке – отодвинуть. Она не противилась. Ну и глазища! То ли серые, то ли голубые, чуть с прищуром, ледяные – и все равно мечтательные или задумчивые, точно она тоже пытается что-то припомнить.

«Фартит. Забирает не по-детски», – порадовался он, еще раз выпил, потянул к себе.

Она подалась послушно, глядела в упор, лишь на какой-то малюсенький момент взгляд ее метнулся в сторону, ему за спину. Чуть шевельнулись губы, он угадал скорее, чем услышал: