Вечером, незадолго до наступления сумерек, в хижину вошёл Джамак.

– Сперва я хотел убить тебя, – сказал он после непродолжительного молчания, уставившись на пленника неподвижным холодным взглядом. – Хотел отрезать голову. За твою строптивость. Когда ты оцарапал меня. Но потом подумал: зачем добру пропадать! Это было бы нерационально. И решил продать тебя другу моего отца, которому нужны рабы на сахарной плантации. Там в основном используют темнокожих из племени оросо. Теперь вместе с ними будет гнуть спину и белый невольник, ха-ха.

Пленник с выражением беспомощности расширил глаза, и это ещё больше позабавило сомалийца и придало ему дополнительного куража.

– Как тебе моё намерение? Ты, белый мен, вкалываешь посреди чёрных оросойцев! Хорошая картина получится, не правда ли?.. Мне нужны деньги, и я получу их за тебя тем или иным способом. Слышишь, что говорю, ты, проклятая европейская полуобезьяна?!

По сути, Джамак издевался над пленником, ораторствуя таким образом.

– Так как тебе моя прихоть? – повторил он, похохатывая. – Смотрю, ты не в восторге. Скажу, кстати, что твой друг Георгий уже на пути к себе домой. На своей яхте, которой управляет всё тот же экипаж под началом «великолепного» капитана Герасимова.

Он ещё помолчал немного, затем криво усмехнулся и высокомерно произнёс:

– Старший Жалмаев уплатил полную стоимость «Амфитриты». И, как мы и требовали, по миллиону баксов за каждого матроса, стюарда, музыканта и остальную обслугу. Всего получилось до умопомрачения немало. А вот с самим Георгием мы, пожалуй, продешевили. Надо было миллионов пятьдесят баксов за него содрать или шестьдесят. И никуда бы его папаша не делся, заплатил бы столько, сколько было бы назначено.

Перед тем как уйти, Джамак сказал:

– А вы глупцы, что зашли в тот район океана. Неужто вам неведомо было, что он под полным нашим контролем, что мы хозяева морской акватории не только возле Африканского Рога, но и на многие сотни миль на восток и юг дальше от него! Но вы, самонадеянные европеоиды, попёрлись в эту зону – и получили по заслугам.

Он громко захохотал в лицо Марку, и у того зазвенело в ушах.

– Наши люди, – продолжил далее сын вождя Нусратуддина Али, – регулярно прослушивали вашу беспечную телефонную болтовню и ловили радиограммы, и каждую минуту знали, на каких географических координатах, широте и долготе, «Амфитрита» находится и куда движется, да, – сомалиец небрежно махнул рукой. – Ладно, всё это уже в прошлом, это я просто так сказал, к твоему сведению, чтобы ты лишний раз убедился, какие вы, белые твари, безмозглые. Теперь мы продадим тебя, и, ещё раз говорю, ты станешь рабом. Где и как тебя будут использовать, мне лично глубоко наплевать.

На другой день Марка Вонурта вывели из хижины, посадили в кузов опять же полуторатонного грузовика и отвезли километров за сто пятьдесят южнее и несколько западней.

Так он оказался в деревне Техель-Юкубе, в середине плантации сахарного тростника. В качестве раба – он запомнил сказанное Джамаком. Об этом ему, посмеиваясь, говорили и другие рабы, чернокожие, вместе с которыми он теперь находился. Их забавляло, что между ними появился белый невольник, такой же бесправный, как и они сами, и они нередко подтрунивали над ним и пощипывали за бока.

Ещё через день их главный местный начальник по имени Барре – управляющий обширного земледельческого хозяйства, – неплохо изъясняясь по-английски, спросил, где и в качестве кого он трудился до пленения. Марк сжато объяснил, что был одним из ведущих инженеров продовольственно-промышленной империи «Марда», включающей в себя множество фабрик и оптовых торговых сетей.

– Инженер, значит, – пробормотал управляющий, прищуриваясь. – Гм, интересно. Тогда для начала, – он показал на колёсный трактор, похожий на «Беларусь», – поработаешь на этой самодвижущейся машине. Посмотрим, какой ты специалист в области техники, а там решим, куда тебя лучше поставить. Ну что, сможешь на нём?

Марк кивнул головой и сказал, что да, конечно, причём легко.

Трактор этот использовали на разных работах, в том числе на уборке сахарного тростника и перевозке скошенной зелёной массы к заводу по производству сладкого пищевого продукта.

– Хорошо, покажи, на что ты способен, – сказал Барре. – Прямо сейчас. А я погляжу, как это у тебя получается. Ну, что стоишь! Давай, форвард.

Белый раб проверил наличие топлива в баке и системе питания трактора, охлаждающей жидкости в радиаторе и уровень масла в картере, забрался в кабину, осмотрелся в ней, завёл двигатель и, выждав, когда он прогреется, проехал немного вперёд, назад и вкруговую и остановился возле начальника.

– Годится, – сказал Барре на английском же, увидев, как инженер уверенно управляет железным конём. – Так и решим: на первых порах будешь трактористом.

Белый раб поднимался с восходом солнца, заводил вверенный ему колёсник и крутил баранку до позднего вечера. С получасовыми перерывами на завтрак и обед. Ужинал он по окончании трудового дня, уже после того как солнце скрывалось за горами, возвышавшимися далеко на западе, где, кажется, до бесконечности простирался африканский континент.

Для ночного сна ему было выделено место в лачужке, на матрасе, набитом сорговой соломой, в компании трёх тощих, мало на что способных молчаливых стариков, почти полностью выработавших свой жизненный ресурс.

Кормили Марка неплохо; еда была вкусная и разнообразная, грех было жаловаться; сам он был ещё сравнительно молод, и потому сил у него в общем-то хватало. Но к вечеру усталость всё равно проявлялась в определённой степени. Не столько от самой работы, сколько из-за жары, нередко даже в тени достигавшей сорока градусов.

Барре похлопывал его по плечу и на довольно хорошем английском говорил, что тот очень полезный работник, можно сказать, настоящая находка для местного аграрного производства. Поэтому важно, чтобы он и впредь оставался выносливым и здоровым и приносил всё возрастающий доход Хуссену Кадушу, здешнему вождю и владельцу сахарной плантации и других окрестных сельхозугодий.

Так, в трудах, проходили дни за днями. Каждый из них Марк Вонурт считал и пересчитывал по многу раз, лелея надежду, что вот скоро, может, завтра или уже сегодня, ещё до конца рабочего времени, его друг и товарищ Георгий Жалмаев с помощью своего могущественного богатого отца соберёт необходимую денежную сумму и выкупит его.

И тогда он вернётся в Москву, к себе домой, и заживёт прежней вольной жизнью, которая казалась ему теперь особенно чудесной и необыкновенно счастливой, почти что райской. Тем более что она протекала среди друзей и знакомых, обаятельных, образованных и культурных.

Но миновал месяц, за ним другой, третий, а никаких вестей о готовящемся освобождении не приходило.

Раз пять, может, даже шесть Марк ненадолго задумывался о своём отце Глебе Захаровиче Вонурте, и тогда он говорил себе: «Ну что может сделать для моего освобождения не способный ни к чему толковому семидесятишестилетний седовласый старик с ослабленным зрением, не могущий шагу ступить без очков! Ничего не может, абсолютно ничего».

При этом в душе белого раба возникало раздражение, досада против родителя, влачившего полунищенское существование на крохотную пенсию, обходиться которой ему в какой-то мере помогали овощи и ягоды, получаемые на приусадебном земельном участке размером в несколько соток.

«С высшим образованием родимый батюшка, – с горечью восклицал Марк, – и ничего не добился в жизни! Ноль без палочки, а не человек. Что он может дать за меня? Ничего! Нет у него ни гроша. Горе, не родитель! А поучал, бывало, как нужно жить, как мух ноздрями ловить. Э-хе-хе, вот не повезло с батянечком».

Перед глазами рисовалась неряшливая старческая фигура в замызганной куртке с махрившимися обшлагами, и он морщился и мычал, словно от зубной боли. Отцу даже на простенькую одежду денег не хватало, какой уж тут может быть выкуп.