– Вы извините, мы кино там снимаем. Это просто костюм, роль моя. А сама-то я русская.
– Ну, успокоила! – ехидно хмыкнула старушка. – Да русские сейчас еще больше взрываются. Лишь бы всего этого не видеть. И как раз, кстати, на пустырях да в пустых туалетах взрываются, чтобы других не задеть. Деликатно.
– Шутите?
– Какие шутки? Вон, месяц назад две учительницы из Углича приехали, взорвались тут – десять мешков битой кафельной плитки-сантехники я потом вынесла… Неделю разогнуться не могла.
– Но зачем они это сделали?
– Да чтобы власть услышала. Из Углича – в Москву, а здесь – ба-бах!
– В газетах не было, – подозрительно сообщила Катя.
– Про это не печатают. Запрещено. Просто в Угличе повысили учителям зарплату на двадцать процентов: была зарплата ноль, а стал теперь тоже ноль, но уже ноль потолще.
– Ну, бабушка, нам на пять минут всего, – взмолилась Катя. – А потом, у меня вон, смотрите, никакого пояса нет. Как я взорвусь?
– Я не знаю, как ты взорвешься. Это твоя забота, внученька. А моя забота – вниз тебя не пускать!
– А если я здесь подорвусь?
– Здесь? Здесь взрывайся. Здесь потому что и меня вместе с тобой в клочья разорвет. Ну, значит, убираться тут, штукатурку таскать, после ментов, фээсбэшников полы вытирать – приедут, натопчут, – это уже все другим достанется. Здесь – пожалуйста. А там, я сказала, – не смей!
– Да не собираюсь я взрываться, поймите же вы, наконец! Нам только умыться!
– О-о-о-о! «Только умыться»! Всего лишь! Да ты знаешь ли, внученька, сколько раз меня уже умывали, умыли?! Уж тысячу раз. И с пенсией, и с льготой, и с квартирой.
– Хорошо. Пусть она одна идет, а я здесь ее подожду.
– Вот так – пожалуйста! – согласилась старушка-консьержка.
– Иди, Олена. Умой лицо как следует!
Из умывальной был виден ряд кабинок, почти все свободны – над ручкой зеленая черточка.
Только одна кабинка была занята – над ручкой красный флажок.
Посмотрев на себя в зеркальце, Олена ужаснулась: ну надо же, как лицо распухло от слез!
Ополоснуть лицо не удалось: трубка над умывальником не имела мастерски приделанных к ней привычных белых звездочек, которые нужно было крутить, добиваясь нужной теплоты и силы искусственного родника.
Здесь над носиком родника торчала блестящая большая ручка, как у ложки, но покрепче, причем только одна ручка, а не две, вдобавок же еще и без черпала. Вместо того чтобы держать черпало, ручка ложки перерастала в блестящий железный толстый пенек. Из этого же пенька выходил и длинный носик родника.
О таком роднике ей никто никогда не говорил.
Наверное, надо взяться за этот рычаг и что-то с ним сделать. Но что? Алеша вчера сказал ей: «Не знаешь – не трогай», когда она начала обычной железной вилкой расковыривать электрическую розетку дома, на стене, на кухне, – чтобы дырки в розетке стали побольше и чтобы холодильник тоже смог бы включаться в нее и высасывать из нее «лек-тричество», а не только маленький кухонный телевизор.
Алеша сказал «Не знаешь – не трогай» после того, как вилка, которой она ковыряла розетку, вдруг укусила ее, как змея, даже больнее змеи, и обожгла один палец.
Не знаешь – не трогай!
Олена задумалась – как поступить?
– Коля, я умоляю… – вдруг донеслось из запертой кабинки. – Не надо так… Мы так не договаривались…
Олена похолодела.
– Коля, не делай мне больно. Прошу!
Олена стремительно перенеслась из умывальной к запертой кабинке и дернула ручку.
Заперто!
– Коля, давай еще раз… Давай попробуем начать сначала…
Олена легла на пол в метре от кабинки – чтобы змея-соперница не смогла ударить по лицу ногой – и, прижав щеку к полу, заглянула под запертую дверь.
– А вот так, Коля, можно, да!.. Мне так приятно это, Николай, ты никогда не сможешь себе представить, что испытывает женщина… Нет, Коля, ты себе не представляешь…
Олена увидела в щели под дверью пару женских ног со спущенными на них трусами. Мужских ног она не увидела: в глазах у нее были только женские трусы, трусы расплылись, она потеряла сознание.
– Ну, чего-то там твоя застряла… – вздохнула старушка-консьержка.
– Сходите, бабушка, посмотрите, – попросила Катя – Она, сестренка моя, очень дикая. Из такой дыры приехала, не приведи господи.
– Не могу я тебя тут одну оставить. Я уйду, а ты взорвешься.
– Давайте тогда вместе сходим.
– Вместе? – Старушка задумалась. – Вместе можно. Не вопрос.
Олена лежала на полу в метре от кабинок на животе, уткнувшись скукоженным от высохших слез лицом в сизые мраморные разводы кафельной плитки, устилавшей пол общественного туалета.
– О боже!
– Тогo сестра-то твоя…
– Что с ней?! – Катя села на колени рядом с Оленой и попыталась перевернуть ее бесчувственное тело на спину.
Занятая кабинка открылась, из нее появилась женщина, продолжающая разговор по мобиле:
– Теперь, Коля, я узнаю тебя, каким ты был в студенческие годы…
Перешагнув как ни в чем не бывало через Олену, женщина вдруг остановилась как вкопанная, затем вернулась и с любопытством стала наблюдать, как Катя кантует Олену.
– Как интересно! Наверное, девушка от любви отравилась.
– Надо «скорую» срочно!
– Похоже на то, – согласилась женщина и пошла в умывальную. – Коля, – подойдя к умывальнику и прижав сотку к уху плечом, она пустила воду из крана, – мне нужно руки помыть, у меня сейчас голос немного изменится, сотку ухом держу, ты не пугайся…
Катя и консьержка несли Олену по лестнице вверх, на улицу, к солнцу.
– Чувствовала, что сегодня мне что-то придется таскать: карьерный самосвал всю ночь снился, – призналась бабушка. – Сон в руку, как сказано… – Она слегка встряхнула Олену. – Нет, ну один мешок… Еще терпимо…
– Тяжелая у вас работа, – согласилась Катя.
– А где она легкая, работа-то? В мужском туалете, думаешь, девица, рай? Ничуть! Земли обетованной нет нигде, увы, уверяю тебя! Где нет прокладок в унитазе, там в умывальной пидорасы! И все, как один, еще учти, все мужики – мимо, мимо, мимо…
– Что «мимо»?
– Мимо толчка!.. Тебе-то в голову небось и не придет такое подстроить уборщице… А мужикам-то на пол налить – в радость!
«Понял! – Николай хлопнул рукой по штурвалу. – Проще пареной репы, ничего нового! Если я отсюда улечу назад на сутки и оттуда вывезу всех в Москву вовремя, то сейчас, в данный момент, через двадцать четыре часа, как я их вывез, тут уже никого нет. И нет никакой причины мне с этого места прыгать на сутки назад. Это все тот же парадокс – следствие убивает или может убить свою причину. Если причина и следствие отстоят друг от друга на много десятков лет, то связь как бы размывается – все влияет на все и ничто не влияет существенно, радикально. Если же причина и следствие разделяются всего лишь несколькими часами, то они просматриваются четко. Опасность напороться и родить мощный пучок параллельных и практически равноправных миров резко возрастает. В таком пучке легко запутаться, не успеть среагировать. А без раздвоения можно и в ящик сыграть…
Безопаснее двигаться в локальном времени вперед и не позволять себе пустячные прыжки на несколько часов или дней назад, исправляя опоздание: это может стоить головы.
Значит, придется сейчас перемещаться на барк и затевать там разборку».
Прекрасно.
– Ну, что вы там сидите? Сделайте что-нибудь.
Возле открытого люка стояли теща и свекровь.
– Вы ж нас сюда завезли!
– Сейчас, гражданочки. Я жду сигнала с парусника… – соврал Николай авторитетным тоном.
– Он нас не слышит. Мы уже вам пять минут почти в ухо кричим!
– Я когда думаю, я как глухарь, отключаюсь.
– О чем тут думать-то?!
– Сейчас батальная сцена будет сниматься на барке. Я вот и думаю: должны пираты в воду падать пачками или на палубе будут погибать.