— Наконец-то вы пришли, — женщина встала, чтобы обнять своего сына, её шаги мягко шуршали по ковру, а объятие сопровождалось лёгким хлопком по спине, аромат её парфюма — сладкий, с нотками розы — на миг обволок воздух.

"О боги, Кристиан..." — мои зубы сжались сильно, скрежетнув тихо, я не пересекалась с ним с того самого момента, да и обеды у нас всегда проходили без него. Моё лицо вспыхнуло от волнения — щёки горели жаром, кожа покалывала, как от внезапного порыва ветра. Краем глаза я посмотрела на Дэвида: его скулы сжались, видно, что он продолжал питать к брату только самые негативные чувства — воздух между нами будто сгустился от напряжения, а его дыхание стало чуть тяжелее. За спиной у мужчины виднелась ещё одна фигура, я пыталась её разглядеть — силуэт в мягком свете холла, с лёгким шорохом одежды, и аромат чужого парфюма — лёгкий, цветочный — донёсся до меня.

Но потом охнула, когда поняла, кто это: "Элиза... та, которая была руководителем по рекламе в его компании, а зачем она тут?" — мой взгляд сузился, сердце забилось чаще, стуча в ушах, как барабан, а ладони вспотели от внезапного холода внутри.

— Мама, ты чего? — дочь шепнула мне, её дыхание тёплое на ухе, ручка коснулась моей руки — мягкая, слегка влажная от волнения.

— Нормально всё, — сбросила свой взгляд, как будто ничего не произошло, но внутри бурлило, как кипящая вода, руки слегка дрожали.

— Ну наконец-то все в сборе, — сказала Эйлин, её голос звонкий, полный радости, эхом отразившийся от стен. — Сегодня не только Рождество, а еще и событие, — она была какая-то счастливая, щёки раскраснелись, руки слегка дрожали от возбуждения. — Сам расскажешь, Кристиан? — она взглянула на сына, её глаза блестели.

Он обвёл всех взглядом — холодным, пронизывающим, как зимний ветер, заставляющим кожу покрыться мурашками, — но на мне остановился чуть дольше, усмехнулся, губы искривились в знакомой саркастической улыбке, и посмотрел на мою дочь: — У нас скоро с Элизой помолвка, — его голос как всегда был ровный, с металлическим оттенком, резанувшим по ушам, а Эйлин восхищалась этой информацией, её хлопки в ладоши эхом разнеслись, ладони шлёпнули друг о друга.

От его признания я была в неком шоке: внутри всё замерло, как будто время остановилось, сердце пропустило удар, а в животе скрутило узлом — острая, колющая боль, смешанная с горечью и отвращением к его натуре, которую я знала слишком хорошо: холодной, расчётливой, способной на манипуляции, и это объявление казалось фарсом, вызывающим тошноту, как горький привкус во рту, ладони сжались в кулаки под столом, ногти впились в кожу, а дыхание стало прерывистым, как после удара. Дэвид же начал стучать по столу, как это делала Эмили, — пальцы барабанили по дереву с глухим стуком, ритмичным и напряжённым, и отвернул голову в её сторону, его челюсть напряглась, мышцы заиграли под кожей, воздух вокруг него будто потрескивал от сдерживаемого гнева.

ебе в нём остаться.

Глава 4

Напряжение нарастало, ведь Кристиан всем видом показывал, как у него всё удачно складывается в отличие от брата — его осанка была прямой, как натянутая струна, а усмешка резала воздух, как нож, заставляя кожу покалывать от холода в комнате.

— Хоть у кого-то получилось нормально создать семью и иметь хорошую жену, — он усмехнулся, голос низкий и язвительный, эхом отразившийся от стен, а аромат его одеколона —древесный, усилил тошноту в горле.

Дэвид резко повернулся к нему, взгляд испепеляющий просто Кристиана — глаза сузились.

— Ещё слово, — кулак его сжался, кожа натянулась с лёгким скрипом.

— Мальчики, успокойтесь, что опять началось? — Эйлин начала возмущаться, её голос высокий и дрожащий, ладони хлопнули по столу с глухим стуком.

— Сегодня праздник, а вы опять страдаете херней! — Хавьер начинал злиться, его бас гремел, как гром, вены на шее вздулись, а кулак сжался с хрустом суставов.

Но мужчины как будто не слышали родителей: — Тяжело признавать правду? Что у тебя ничего нормального не вышло, подцепил блудливую и ещё на себя ношу повесил, — Кристиан вздёрнул подбородок, он смотрел на брата сверху вниз, голос сочился презрением, как яд, заставляя воздух в комнате сгуститься, а мою кожу покрыться мурашками от холода.

Я хотела возразить, но Дэвид успел первым: — Заткнись сейчас же! Тут ребёнок, подбирай слова и не смей оскорблять Лэйн! — он цедил каждое слово через зубы, с такой ненавистью и злостью в совокупности, голос рычащий, низкий, вибрирующий в груди, а кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

Я была в полном шоке, поспешно закрывая Эмили уши — сердце колотилось в унисон с моим, — чтобы она старалась отстраниться от всего, что тут происходит: крики эхом отдавались в ушах, воздух пропитался напряжением. Хавьер был уже на пределе, он был такой же вспыльчивый, как его младший сын: его лицо становилось красным, как раскалённый металл, а костяшки бледнели от сжатия кулака; Эйлин же сидела в полной растерянности, её руки дрожали, губы поджаты, а невеста Кристиана смотрела с злорадным лицом — она улыбалась, смотря на меня с презрением, глаза сузились.

— Как ты вообще можешь её защищать!? У тебя что достоинства вообще нет или же остались какие-то чувства к этой... — он не успел договорить, Дэвид схватил его за грудки — ткань рубашки зашуршала, складки смялись под пальцами с хрустом.

— Лэйн, уведи Эмили, — посмотрел он на меня, взгляд горящий, полный ярости, но с ноткой защиты; я поспешно начала выводить дочь из-за стола — её ручка тёплая и потная в моей ладони, ножки шаркали по ковру. — Тебя волновать не должно, что я чувствую... — он почти шептал ему ядовито в лицо, голос низкий и шипящий, но дальше я уже ничего не слышала, так как мы вышли с дочерью в коридор, где воздух был прохладнее, с лёгким сквозняком от двери.

— Давай одеваться, сейчас поедем домой, — дочка только качнула головой, понимая, что лучше сейчас вообще ничего не говорить; она и я были немного в растерянности, сердце стучало в ушах, а руки слегка дрожали от адреналина.

Я увидела, как Дэвид вылетел из столовой — дверь хлопнула с громким стуком, эхом отозвавшимся в холле; за дверью Эйлин начала ругаться, её голос высокий и визгливый, смешанный с басом Хавьера.

— Я вас отвезу, — мужчина поспешно начал помогать застёгивать куртку Эмили — молния щёлкнула.

— Не надо, мы сами, — но я уловила его взгляд — пронизывающий, упрямый, с лёгким блеском в глазах, — тут было понятно, что лучше не спорить. — Если ты так настаиваешь.

— Да, — это было коротко и сухо, голос низкий, с хрипотцой от сдерживаемого гнева.

Эмили залезла на заднее сиденье — кожа скрипнула под ней, пристегнулась; так же Дэвид сначала усадил меня — дверь хлопнула тихо, запах машины и его одеколон — обволок салон, — закрыл дверь и сел сам. Двигатель зарычал низко, вибрируя под сиденьями, в машине повисла тишина — тяжёлая, как туман, прерываемая только гулом шин по дороге.

Мы не успели отъехать, как Эйлин выбежала из дома — её шаги шуршали по гравию, в руках у неё был запечатанный подарок, бумага блестела на солнце. Мужчина опустил стекло — с лёгким жужжанием: — Это для моей внучки, — её голос звучал очень грустно, дрожащий, с ноткой слёз, — Прости меня, — Дэвид забрал коробку из руки через окно, её пальцы слегка коснулись его.

— Всё нормально, — но за этим словом я знала, что скрывалась злость — его голос был напряжённый.

Машина двинулась в сторону города — шины зашуршали по асфальту, ветер за окном свистел тихо, унося прочь напряжение дома.

Дорога была тихой — шины шуршали по мокрому асфальту, а двигатель урчал низко, убаюкивающе; Эмили успела даже уснуть, её дыхание ровное и тёплое, голова запрокинута на сиденье. Мы остановились рядом с многоэтажным домом, где уличные фонари отбрасывали золотистые блики на мокрый тротуар, а холодный ветер с залива пробирал до костей.

— Уснула, — я посмотрела на ребёнка, её щёчки розовые от тепла в машине.