Ох, как же трудился князь Чернышов и его интендантская служба. Тут вопрос уже даже не в деньгах, которых хватало. Проблема снабжения была в другом. Купить есть за что, а вот кто продаст? И кто довезет купленное до армии? Но как никогда ранее служба работала и по Дону судоходство стало таковым, как и не предполагали, что подобное возможно.

И вскоре вокруг Азова закипела та самая нудная, грязная окопная рутина, которой так стремился избежать Матюшкин. Войска долго и напряженно высаживались на топкий берег. Солдаты и офицеры вязли в грязи, разгружая тяжелую поклажу. Не обошлось без конфуза: нерасторопные артиллеристы умудрились уронить в воду две тяжелые пушки, и потом с неимоверным матерным напряжением, по пояс в стылой воде, вытягивали их канатами на берег.

Турки, почуяв неладное, попытались сделать ночную вылазку, чтобы сбросить десант в реку. Вывели немалый отряд, вышли далеко, к переправе.

Но русские полки были начеку. Сторожевые заставы и караулы выставили грамотно, по всем уставам. Да еще и тайные секреты в камышах загодя предупредили передовые цепи об авантюрной попытке османов переломить ситуацию. Турок встретили плотным ружейным огнем и загнали обратно за стены. Долго они бежали. Была бы более расторопной степная конница, так и вовсе никто не добежал к Азову.

Лишь спустя долгих десять дней методичной работы сухопутный периметр вокруг Азова был наглухо закрыт.

Когда утренний туман рассеялся в один из дней, обороняющиеся османы с немалым удивлением увидели перед своими стенами знакомую картину.

— Не будь турки такими безалаберными лентяями, какими они от века являются, трудно бы нам пришлось их бить, — посмеивался старик Тараканов, объезжая позиции вверенной ему осады.

Сколько лет минуло с того славного момента, как Россия в первый раз взяла Азов, а потом вынуждена была его оставить! И вот чудо: пусть не все, но значительная часть тех многочисленных, глубоких траншей и апрошей, которые нарыл здесь еще молодой царь Петр — неутомимый бомбардир Михайлов — уцелели.

Они сохранили не просто смутные контуры былого величия. Это были вполне сносные, готовые земляные укрепления. Их нужно было лишь немного подновить, очистить от осыпавшейся земли да по-новому осмыслить для грядущего штурма. Если конечно он понадобится. Солдатской работы тут было в разы больше, чем если бы османы в свое время удосужились срыть все петровские осадные линии до основания. Лень турецкая сыграла русским на руку.

А спустя еще несколько дней, когда земляное кольцо петровских траншей вокруг Азова было окончательно замкнуто, заговорила русская артиллерия. Густой, едкий пороховой дым заволок позиции. Пожалуй, это был первый раз на памяти ветеранов, когда канониры совершенно не жалели ни пороха, ни чугунных ядер, ни хитроумных разрывных зарядов. Снарядов к стенам фортеции подвезли с колоссальным, пугающим избытком.

Главный интендант армии, граф Григорий Петрович Чернышев, внимательно наблюдая за тем, как безжалостно происходит ротация командного состава в обновленных русских войсках, твердо решил: он не позволит, чтобы его списали со счетов.

Несмотря на ноющие к непогоде старые раны, одышку и уже явно не молодецкий возраст, старый граф вцепился в интендантство мертвой хваткой. С юношеским, почти лихорадочным азартом он принялся налаживать снабжение. Чернышев выстроил почти бесперебойную логистику, отправляя тяжело груженные обозы по большей части для нужд Донской армии, но при этом умудряясь щедрым вторым потоком питать еще и Южную армию.

Менялись воинские уставы, в корне менялись перечни того довольствия, что отныне было положено иметь в каждой роте, не говоря уже о полках и целом корпусе. И, пожалуй, именно граф Чернышев оставался тем единственным столпом из старой гвардии, к которому в полной мере относилась поговорка про старого коня, не портящего борозды.

Благодаря его въедливости тяжелые осадные бомбарды прибыли на позиции с задержкой всего в двое суток — сущая нелепица по меркам прежних кампаний! С ними же подтянули и грозные «единороги» крупного калибра. Они щедро осыпали картечью всех турок, имевших неосторожность высунуться на городские стены или занять позиции на передовых брустверах и земляных шанцах, наспех вырытых перед самым рвом. В небо взмывали и новые разрывные бомбы, с воем лопавшиеся прямо над головами обороняющихся, сея панику и смерть.

Азов.

21 мая 1726 года.

Капитан Луи Огюст де Монфор… Разумеется, кадровый офицер французской, а отнюдь не турецкой армии, но при этом военный советник при гарнизоне Азова, — находился в состоянии глубочайшей, парализующей растерянности. Стоя на каменной галерее, он чувствовал, как от постоянных попаданий дрожит под сапогами кладка.

Еще недавно он с изящной улыбкой заверял османских военачальников, что выдвинутые далеко вперед, правильно спроектированные земляные гласисы попросту не позволят русским батареям бить прямой наводкой по основным оборонительным укреплениям Азова. Теперь же француз с ужасом понимал, насколько катастрофически он недооценил противника.

Казалось, что абсолютно всё, что русские канониры изрыгают из огнедышащих стволов своих орудий, летит с дьявольской, математической точностью. Разумеется, это было не совсем так — промахи случались. Но сама плотность артиллерийского огня была такова, что даже искушенный в осадном деле капитан Монфор за всю свою насыщенную военную карьеру не видел ничего подобного. А ведь где только ни гремели пушки в просвещенной Европе, везде этот щеголеватый офицер успел побывать, осаждая и обороняя первоклассные голландские и рейнские твердыни.

Дверь наблюдательного пункта француза с треском распахнулась, ударившись о каменную стену. Резко задул сквозняк, обдавая прохладным сырым воздухом.

— Ах, вот где прячется наш непогрешимый француз! Ведикий пушкарь, который лучший в Европе, — в помещение, тяжело дыша и стряхивая с плеч известковую пыль, ввалился сам комендант крепости Абдурахман-паша.

Комендант был фигурой примечательной. Не то чтобы неповоротливо толстый, но высокий, плотный, с характерными кривыми ногами, выдающими его долгое кавалерийское прошлое в рядах сипахов. Сейчас Абдурахман-паша походил на матерого медведя-шатуна. Такого, который рано проснулся после долгой спячки, растерял основной жир, облез, но от этого стал лишь злее и опаснее. Вместе с тем, он все еще оставался своими статями большим медведем.

Абдурахман тяжело дышал, почти рычал, а его огромные, унизанные перстнями руки сжимались и разжимались так, словно паша боролся с непреодолимым желанием подойти и голыми руками разодрать лицо этому напыщенному галльскому петуху, чьи советы привели их в ловушку.

Абдурахман-паша в глубине души совершенно не приветствовал ту гиблую политику, которую в последние годы вела Блистательная Порта и сам султан. Нет, официально он никогда не возмущался и ни в коем разе не осмеливался вслух критиковать Повелителя Правоверных. Но, видимо, где-то в доверительной беседе все же проболтался, дал слабину. Иначе как объяснить то, что его недавнее назначение комендантом Азова на поверку оказалось ничем иным, как завуалированной, но откровенной ссылкой?

После того как русские полки железной хваткой установили свой контроль над всем Крымским полуостровом, Азов оказался самой отдаленной, отрезанной от империи крепостью. И пусть еще недавно вокруг не было видно ни одного русского солдата, у паши не проходило гнетущее, сосущее под ложечкой предчувствие.

Не покидало ощущение того, что он заперт в обреченной турецкой твердыне, которой в самом скором времени суждено захлебнуться в крови и пасть. И теперь это предчувствие становилось реальностью с каждым разорвавшимся над городом русским снарядом.

И вот теперь пошел уже девятый день глухой блокады. За всё это время к причалам Азова не смог прорваться ни один турецкий корабль с провиантом. Русская флотилия и береговые батареи намертво перерезали речную артерию. Стало понятно, что Керчь взята и русские закрывают горлышко между Черным и Азовским морями.