– Это оригинал. Выбросишь его – лишишься головы. Хотя, если быть честным, меня мало волнует, что ты сделаешь с этой папкой. Можешь хоть в могилу ее унести. Это не изменит того, что согласно пункту 3.2 Бьянка Торн официально отдается в брачный союз семье Делла Морте. С этого момента по всем внутренним делам, касающимся ее, решение принимает семья Делла Морте. Также, согласно пункту 4.1, власть над шестью указанными судоходными маршрутами и портовыми терминалами передается в оперативное управление Делла Морте на срок в сто лет с возможностью продления. Это реальные концессии – не только прибыль, но и контроль над разгрузкой, логистикой и проверками. – Энцо прервал свой монолог и добродушно спросил: – Мне продолжать?

– Нет, – процедил отец.

– Но на всякий случай… Знаешь, если вдруг ты снова попытаешься истребить всех с фамилией Делла Морте, напомню: согласно пункту 6.6.6 любая попытка семьи Торн подорвать этот договор автоматически дает Делла Морте право на «возмездие»: возврат части активов, компенсацию вдвое и право на оперативные акции, включая захват грузов, «лексические» блокировки в банках, использование «своих» судов для ареста товара и многие другие… увлекательные вещи. Которые я и воплощаю в жизнь.

– А что будет с ней? – отец кивнул на меня.

Я почувствовала, как Энцо пожал плечами.

– Я буду отрубать ей по пальцу каждый раз, когда ты попытаешься играть не по моим правилам.

Отец усмехнулся, едко и грязно. Так уничижительно, что я почувствовала, как внутри меня что-то надломилось.

– Ты просчитался, думая, что Бьянка – самое дорогое, что у меня есть.

Энцо напрягся, посмотрев на меня, но равнодушно и уверенно сказал:

– Думаешь?

Он наклонился ко мне ближе, и я ощутила, как его дыхание скользит по моей коже.

– Если бы она не была важна, – его голос упал до ледяного шепота, – твоя семья не нарушила бы договор, который сама же скрепила кровью. Ты бы не прятал ее от мира, словно трофей, о существовании которого никто не должен знать.

Пистолет снова коснулся моей кожи. Я замерла, понимая, что каждое слово Энцо сжимает петлю на горле отца, а заодно и на моем.

– Она – твоя ахиллесова пята, и не нужно сейчас брать меня на слабо, потому что если я захочу, то вышибу ей мозги и глазом не моргну.

Я видела, как лицо отца дернулось. Его брови сошлись в складку, но не от злости, а от осознания, в каком он положении.

– Она – всего лишь девчонка, – прохрипел он. – Никто.

Я прикусила язык, чувствуя металлический привкус во рту. Все внутри меня кричало, что отец врал. Что я – не «никто». Но стоило ли радоваться, если «кем-то» я становлюсь только потому, что меня превращают в инструмент чужой игры?

Холодное дуло снова скользнуло вниз по моей щеке. Отец впился смертельным взглядом в своего противника:

– Если ты продолжишь наносить ущерб моему бизнесу, я уничтожу все, что ты любишь.

Энцо обошел меня и встал рядом, его улыбка больше походила на оскал:

– Ты уже это сделал, настала моя очередь. А теперь быстро подпиши дополнение к соглашению, а нам нужно еще выбрать свадебное платье, не так ли, Tesoro? – он встретился со мной взглядом, и я даже не знала, как ему сказать, чтобы он шел к черту.

В помещении царила тишина, пока отец обдумывал свои варианты, которых не было.

Энцо повернулся к нему спиной и посмотрел на меня.

– Хочешь что-то потребовать от этого ублюдка?

Энцо кивнул Дарио, и тот развязал меня. Мои губы сжались, чтобы с них не сорвалось проклятье. Затем я медленно начала показывать на языке жестов:

«Мне ничего не нужно, кроме одного человека».

– Что она говорит?! – зло прокричал отец, не видя из-за спины Энцо ни одного жеста.

– Не перебивай мою невесту. – Энцо вытянул руку с пистолетом и выстрелил.

Разбилось окно.

Энцо кивнул, чтобы я продолжила, и я осознала, что он понимает язык жестов. Это… ощущалось приятно.

«Я хочу забрать из дома отца одну женщину. Она была моей няней, а теперь… она мой друг. Это моя единственная просьба».

Для подтверждения своей непоколебимости я сложила руки на груди и вздернула подбородок. Это все, что было в моем арсенале.

Энцо удивил меня: он не стал спорить, а лишь дал приказ своим людям.

Его рука скользнула к моему запястью. Ощущение полного контроля от его горячих крепких пальцев норовило меня задушить, но эта хватка все еще не была… угрожающей. Я все еще могла сопротивляться и вырвать руку. Уверена, он все равно бы поймал меня, но… это осознание заставляло сердце не нестись галопом от испуга. Было ли странно, что человек, окрасивший в красный половину этого склада и державший пистолет у моего виска, вел себя лучше, чем все мужчины до него?

Я подумаю об этом, если доживу до рассвета.

Мы повернулись к отцу, который подписывал документы с таким выражением лица, словно вот-вот потеряет контроль, и губы Энцо коснулись моего уха:

– Не хочешь сказать ему последнее слово?

И я только в этот момент осознала, что он сохранил мой секрет.

Я держал тонкое запястье, пока пульс со скоростью колибри бился о подушечку моего большого пальца, снова и снова проводившего по ее мягкой коже.

Мягкая.

Как же она была мягкая.

Я сбросил эту мысль в воображаемый огонь, куда отправлял все неуместные фантазии о Бьянке Торн с той ночи, когда она чуть не соблазнила меня.

Эта женщина оказалась… не такой, какой я себе представлял.

Все – начиная с того, что она умеет говорить, и заканчивая этим упрямым, дерзким взглядом, которым она способна, даже не раскрывая рта, поставить большинство мужчин на колени, – обезоруживало даже тогда, когда ты держал чертов ствол у ее головы.

Мы достигли дверей склада, и Бьянка замерла, когда увидела трупы людей Торна. Кровь залила весь пол и начала высыхать, образуя потрескавшиеся острова, похожие на иссохшую землю.

– Ты боишься крови? – спросил я, скользнув по ней взглядом.

Она дернула запястьем, чтобы вырвать руку. Я нахмурился: ее отец со своей свитой уже ушли, и здесь никого, кроме нас, не осталось, но она все равно отказывалась говорить.

Я, не сопротивляясь, отпустил.

«Нет. Я не намерена ходить по крови, тем более ты уже и так испортил мой педикюр, пока тащил меня сюда».

Я моргнул. Она шутила? Или просто не обладала критическим мышлением? Я буквально только что убил ее жениха, а она не хочет идти дальше, потому что ей придется пройти по крови… и испортить педикюр.

Я опустил взгляд к ее ногам, и Бьянка даже пошевелила пальцами, чтобы показать изумрудные ногти.

У меня не было времени обдумывать поступки и решения этой женщины, поэтому я перебросил ее через плечо, получив в награду вздох, который каким-то магическим образом вызвал мурашки у меня на шее, – и отправил к черту все восторженные мысли о Бьянке Торн.

Ее холодные тонкие пальцы коснулись моего живота сквозь ткань рубашки, когда она обвила руками мой торс. Прикосновения скользнули по прессу, прежде чем она, видимо, приказала себе не исследовать территорию. Я сдержал ухмылку.

Мы подошли к моему «Мерседесу», где уже сидел водитель. Я открыл дверь.

– Я поведу сам, – сказал одному из своих людей и взглядом приказал выметаться.

– Поведешь машину Марко… если он позволит, конечно.

Марко слишком любил свою машину и предпочитал не подпускать к ней никого на расстояние пушечного выстрела.

Я обошел капот, а потом бросил Бьянку на пассажирское сиденье, за что она послала мне красноречивый взгляд, кричащий: «вот ублюдок».

– Пристегнись, – бросил я и захлопнул дверь.

Я не собирался обращаться с ней, как с хрусталем, потому что что-то подсказывало мне: эта женщина представляла собой самый твердый сплав смелости и упрямства.

Это легко было понять по тому, как она даже не вздрогнула, когда ее жизнь была под угрозой.