– Идёмте на рояль, – сказал Лавров. – Тарас его до семи настраивает. Я хочу послушать.
Рояль стоял в Белом зале.
Сюда её провёл Лавров через две двери и короткий коридор, по которому шагали, торопясь, молодые люди с нотами, и когда он распахнул последнюю створку, Варвара остановилась на пороге. Зал был огромный, высокий, с колоннами вдоль стен, лепным потолком и тремя хрустальными люстрами, пока не зажжёнными. Окна от пола до потолка занавешены белыми шторами. Вдоль стен выстроились ряды складных стульев, на сцене, помосте с красным бархатным занавесом, стояли пюпитры оркестра, а посередине, под единственной включённой лампой на гибкой ножке, блестел чёрный концертный рояль. Крышка его была поднята до упора, и внутри, в тёмном нутре, как в раскрытой пасти, виднелась склонённая спина.
Человек работал, не слыша шагов. Он стоял, согнувшись над струнами, держа в правой руке длинный стальной ключ, а в левой тонкую деревянную палочку, и время от времени касался клавиши, отпускал, наклонял голову набок, слушал, потом ключом подтягивал колок, и звук менялся. Варвара узнала до первой октавы. Потом ре. Звуки возникали и таяли, и каждый из них был чист, как стеклянная капля.
Он был тридцатилетний, худой, сутулый, с тёмными, давно не стриженными волосами, падавшими на лоб, в мятой серой кофте с растянутыми локтями и с засученными рукавами. Руки у него были длинные, жилистые, со светлыми, коротко остриженными ногтями и с тонкими белыми шрамами на левой кисти. Лицо бледное, узкое, с высокими скулами, с глубокими тенями под глазами, и в нём не было ничего ни милого, ни неприятного: просто очень сосредоточенное лицо человека, привыкшего слушать, как звучит металл.
– Тарас Кравец, – тихо сказал Лавров, наклонившись к Варваре. – Из Новгорода. Лучший настройщик в области. Приезжает каждый год на фестиваль.
Варвара замерла.
Слово «настройщик» повернулось внутри неё, как повернулся бы в замке ключ, и из какой-то глубины, из плёса, из тумана, из кают-компании, пахнувшей лаком и еловой смолой, выплыл другой человек, в вязаной кофте, с чайником и круглыми очками, который поправлял их двумя пальцами и спрашивал: «Чаю хотите?» Она не хотела его вспоминать. Она вообще старалась не вспоминать. Но тело помнило само, быстрее мысли, и губы, прежде чем она успела их остановить, прошептали:
– Опять настройщик.
Тарас перестал настраивать. Не обернувшись, не поднимая головы, он положил ключ на струны и сказал тихим ровным голосом, в котором не было ни обиды, ни удивления:
– Я слышал.
– Простите, – сказала Варвара.
– Вы на меня посмотрели, как на что-то опасное.
– Нет. Как на что-то знакомое.
Он выпрямился. Теперь она увидела его глаза, серые, внимательные, очень светлые, с красными прожилками от напряжения. Он смотрел на неё долго и спокойно, как смотрят на настроенный инструмент, проверяя, нет ли дребезга.
– Я никого не убивал, – сказал он. – Я только настраиваю.
Лавров тихо кашлянул. Варвара почувствовала, как по спине у неё прошла дрожь, а потом, неожиданно, на смену ей пришёл смех, нервный, непрошеный, который она задавила в кулаке.
– Простите, – повторила она. – Это не про вас. У меня был один знакомый настройщик. Очень хороший человек. Он сейчас... не в лучшем месте.
– Понимаю, – сказал Тарас и вернулся к роялю. – Бывает.
Больше он ничего не сказал. Но через секунду на клавишах, под его левой рукой, прозвучал аккорд: тихий, широкий, тёплый, до-мажор с добавленной секстой, и он длился дольше, чем нужно, будто человек, давно не касавшийся инструмента по-настоящему, не мог его отпустить. Потом Тарас убрал руку, словно спохватившись, и аккуратно закрыл крышку.
– Вы играете? – спросила Варвара.
– Играл.
– А теперь?
– Теперь настраиваю.
– Это тоже музыка.
– Нет, – сказал он. – Это ремесло. Музыка там, где ты не знаешь, что дальше. А здесь я знаю всегда.
Он подхватил сумку с инструментами и, прежде чем она успела ответить, добавил совсем тихо:
– Рояль хороший. Но он давно не играл по-настоящему. Здесь им пользуются двадцать дней в году. Сегодня он будет звучать. Эдуард Львович слышит.
Он произнёс последнее слово очень ровно. Но на слове «слышит» что-то в голосе дрогнуло, коротко, едва уловимо, как дрожит струна, к которой прикоснулся ветер. Потом он пошёл к выходу, сутулый, лёгкий, неслышный, и скрылся за дверью.
– Бедный мальчик, – сказал Лавров очень тихо, глядя ему вслед. – Был гений. А потом... – Он не договорил. – Идёмте, Варвара Сергеевна. Скоро начнётся.
Открытие фестиваля прошло без Бельского.
Он опоздал, как опаздывали все люди, умеющие обставлять свои появления. Когда в зале погасили люстры и на сцену, под красный бархат, вышли двадцать оркестрантов с тёмными лицами, а потом долговязый подросток в белой рубашке сел за рояль, а потом дети из хора спели что-то про зиму высокими бесцветными голосами, а Громов, вспотевший, в чёрном пиджаке, поднялся на помост и сказал речь, в которой три раза повторил слова «наша усадьба» и дважды «наш уважаемый председатель», на четвёртом ряду всё ещё пустовало кресло. Варвара сидела в первом, между Лавровым и Резниковым, слушала, не слыша, и думала о том, что кресло это надо бы убрать или хотя бы чем-нибудь заложить, потому что в пустоте его было что-то живое, и оно мешало.
Лидия стояла сбоку, у стены, прямая, неподвижная, с блокнотом в левой руке и карандашом в правой. Она записывала не речь и не музыку, а что-то своё, короткими строчками. Один раз Варвара поймала её взгляд: серые глаза скользнули по залу, по лицам, по креслам, остановились на пустом месте в четвёртом ряду и пошли дальше. И карандаш всё стучал по обложке: раз, раз, раз.
Он вошёл в Белый зал в семь сорок две. Варвара не слышала шагов, потому что в этот момент подросток за роялем играл Шопена, но услышала движение: волну, прошедшую по рядам, шорох, как перед грозой, когда у людей одновременно чуть выпрямляются спины. Она оглянулась. В дверях, на пороге, стоял высокий худой мужчина лет шестидесяти семи, в чёрном бархатном пиджаке, белой рубашке без галстука и длинном белом шёлковом шарфе, свободно переброшенном через плечо. Волосы у него были длинные, серебряные, зачёсанные назад, над высоким лбом, лицо узкое, породистое, с тонким носом, и золотая оправа очков блестела в свете настенных бра. Он стоял, не торопясь, чуть наклонив голову, и слушал, а потом, не сказав ни слова, прошёл по проходу к своему месту и сел так тихо, что ни один стул не скрипнул.
Подросток закончил. В зале хлопнули. Бельский не хлопнул. Он просто чуть улыбнулся, одним уголком рта, и поправил на колене складку брюк, и мальчик на сцене, поклонившись, посмотрел именно на него, а не в зал, и в его глазах стояло такое ожидание, что Варваре стало неловко.